Воздух, 2007, №1

Перевести дыхание
Проза на грани стиха

Как у меня всё было

Никита Янев

                                                                      Верю, ибо абсурдно.

Трагедия

Теперь понятно, почему я курю всё время последнее время. Страшное приблизилось, что Рид Грачёв ангел, а Саша Соколов не ангел. Рид Грачёв, про которого пишет один журналист в своей книге «Ты», который к нему похаживал, потому что он почти без контакта и на таблетках, а у него почти получилось, то ли потому что пьющий, то ли потому что догадался. Что его выкрали бандиты, чтобы перевести на себя квартиру, подумали, что гопник. То он дал объявление в газетах, пропал великий русский писатель, ушёл на улицу и не вернулся. Бандиты, которые избивали, чтобы дарственную подписал, обосрались и отпустили. Всё это сейчас, а не раньше, 2003-й, что ли. Бродский мемориальная доска. Гребенщиков медаль за заслуги 4-й степени.
Саша Соколов, который напечатал в журнале «Зеркало», Тель-Авив, после долгого десяти- или двадцатилетнего молчания своё графическое стихотворенье, несколько перевёрнутых вопросительных знаков жирным кеглем, гражданин мира. В этом же номере напечатали фрагмент моей повести «Австралия», в которой я пишу, что ангелы — бомжи, проститутки, нищие, сумасшедшие, потому что слишком больно и страшно и тогда под кожей собирается, что нет виноватых и всё сплошное. Я свою прозу лет через 10 всегда понимаю. Но ведь это ещё надо смочь так. К этому бомбы, режимы. Что это уже наступило. Бродский мемориальная доска. Гребенщиков медаль за заслуги 4-й степени. Я должен становиться ещё больше чмом и приживалкой, чем раньше, а я думал, что я теперь буду автор за деньги, чтобы помогать семье, жене, дочке, тёще, трём женщинам-паркам. Что я не могу даже уехать на остров, сбежать от измены, что остров теперь не остров, а спина рыбы и смерть Платона Каратаева за деньги.
Поэтому стали граждане мира Димедролыч, Саша Соколов и младший сын Антигоны Московской, и вопросительные знаки вверх тормашки рисуют, Димедролыч в виде иероглифа «старость», Саша Соколов в Мексике и Канаде, Австралии и Патагонии, младший сын Антигоны Московской за большие деньги в штате Пенсильвания в компьютерном центре. Поэтому старший сын Антигоны Московской в основном пьёт пиво и лепит скульптуры, потому что он один раз на зоне под Архангельском увидел, когда совсем херово было и хайки уже не помогали, потому что нет брата и люди ненавидят друг друга, даже самые родные, летающую тарелку, как она в голову влетела, и тогда человек побежал на автоматы охраны, но те в этот раз почему-то просто забили ногами, даже в воздух не стреляли. Он потом смотрел сквозь стекло из медсанбата глазами собаки Глаши на серые строи под жгутами мочи Божьей на разводе и даже не плакал. Поэтому старший сын Антигоны Московской в основном пьёт пиво и лепит скульптуры. Теперь ему всё остальное неважно. Рид Грачёв говорит, 9 таблеток «трагедии» подряд и можно сосредоточиться на главном, не испытывать мучительную тоску всё время. Я всё вспоминаю, после того как написал книгу «Как у меня всё было».

Мама, мне страшно

Пункт первый. 30 лет смотрел в одну точку, стоило или не стоило рождаться. Пункт второй. На пустоте между я и не я уже мог лечить, но ещё сам до конца себе не верил. Пункт третий. Вылечил в последнее время Родинову Марию, Орфееву Эвридику, Акакия Акакиевича Башмачкина, Антигону Московскую Старшую. Они говорили, что Бог это нежность, неодиночество, всё делать, не умирать. Пункт четвёртый. У Бога не было имени. Пункт пятый. Они были Богом. Пункт шестой. Перечисленье имён. Пункт седьмой. Мама, мне страшно.
У Родиновой Марии диагноз «аневризма сонной артерии» через два дня диагнозом «неаневризма сонной артерии» сменился. Эвридика Орфеева 10 лет между двумя операциями и обе со смертельным исходом прожила. У Акакия Акакиевича Башмачкина капилляры стали прорастать сквозь тромб в аорте. Антигона Московская Старшая сначала почувствовала метастазы, а потом взалканье милости.

Атомная бомба

Значит, Бог сидит на электрической лампочке, на атомной бомбе, на машине, которая сбила женщину на дороге и не остановилась. На мужчине, сказавшем после похорон: нет его, раз он допускает такое. На другом мужчине, сказавшем: это бунт, господин Достоевский. На другой женщине, которая после похорон поехала в приют и усыновила мальчика калеку. На ещё другой женщине, которая, как пластилиновая фигурка на батарее, его заметила, потому что исчезает. И ей сначала стало страшно, потом тоскливо, потом спокойно, потом счастливо.
Из джипа, который на Новый год сбил женщину и не остановился, вышел Бог, который не чувствовал, пока не сбил женщину и не обосрался, и пошёл пить. Он будет пить долго и до чего-то там допьётся, до германской, до гражданской, до отечественной, до атомной бомбы. Будет сидеть на атомной бомбе и улыбаться.

Мартышка

Я пошляк, и многих вещей не понимаю, и не умею любить, но. Зато у меня есть одно занятье, я 30 лет с чашкой кофе на топчану на веранды смотрю в одну точку, стоило или не стоило рождаться. Скажут, это слишком по-европейски, не до жиру, быть бы живу. Скажут, это слишком по-азиатски, пока там гитлеры, сталины, хиросимы, первородный грех, провалившиеся реформы. И так многое понимаю, что же это было на самом деле, что оно собирается в одну точку, которую я записываю лет уже 20, стихи, эссе, рассказы.
Как посмотрел Агар Агарыч на острове Соловки в Белом море, спине рыбы, которая как вынырнула, так и занырнёт обратно, пока мы строили инфраструктуру и боролись с терроризмом. Ему стало стыдно, что он теперь пьёт всё время с Глядящим со стороны, потому что я помнил, что он мастер, а он дно. Но дело в том, что я писал в это время повесть «Взалкавшие», в которой весь этот мир существует, чтобы его отпели.
Я тогда уже знал, кто его отпевает, мастер и дно, но всё равно мне было неудобно и не о чем говорить, когда мы встретились в посёлке. Как нынешней зимой я понял, что у меня есть только два выхода и всегда было только два выхода, а на самом деле третий. Разгружать машины, в редакциях унижаться, жить в доме в деревне. А как я здесь очутился? Я уже не помню. А, я хотел помогать женщинам-паркам, жене, дочке, тёще, они так привыкли, в третьем поколенье, жить без мужчин.
Дедушкам велели идти и умирать молча, они шли и умирали, на войне и на зоне. Отцы даже не знали, зачем они живут после смерти Бога, в психушке. Дети взалкали, что несчастье счастье, в церкви. Чем же я мог помочь им? Только одним, написать книгу, напечатать и смотреть из книги, что мы не можем. Тогда мы, может быть, сможем. Что сможем? Вовремя, потому что мы всегда это могли. В детстве, в зрелости, в старости, в дружбе, в любви, в вере, в войне, в ненависти, в несчастье, в школе, в армии, в институте, в семье, на работе, в книге.
Мартышка угадана гениально, что дальше только Мартышка и ради Мартышки, всё остальное тоже Мартышка, но не знает, поэтому губит и жалеет. Дальше Тарковскому надо было становиться Мартышкой и всем остальным миром, но он всегда был этим, и он стал рассказывать про юродивых, которые не знают, а потом узнают, а потом опять не знают, потому что это все люди, и он хотел помочь так, но только запутал. Потому что помогает Мартышка с её неподвижной идеей 30 лет смотреть в одну точку, стоило или не стоило рождаться.
И 20 лет писать про это на спине рыбы, которая как вынырнула, так и занырнёт обратно, пока мы строили инфраструктуру и боролись с терроризмом. Пока там Гитлер, Сталин, Хиросима, первородный грех, провалившиеся реформы. А она писала, 1 + 1 = 1, ∞ — 40 = ∞, Бог + Бог = Бог, Бог — Бог = Бог, слава фук, слова умрут, все спасутся. Вы знаете, мне кажется, что всё подвиг, Мартышка, Антигона Московская Старшая, Акакий Акакиевич Башмачкин, Эвридика Орфеева, Мария, Финлепсиныч, Фонарик, Вера Верная, Максим Максимыч.
Агар Агарыч, мастер, который 50 лет доры делал, лодки такие, пока остров не превратился в труп Платона Каратаева за деньги. И тогда с местным дном, Глядящим со стороны, который все эти 50 лет только спивался и детей рожал, население приютов, детдомов и тюрем, стали отпевать спину рыбы среди катающихся бутылок, что бы было, если бы нас не было, самые талантливые на свете. Их видеть больно среди бела дня в посёлке, это как увидеть ангелов на облаке или книгу в государстве, или книги нет, или государства, или ангела, или облака. Или всё материально и пусто, как облако и государство, или всё духовно и полно, как книга и ангел.
Ан нет же, всё просто идёт навстречу друг другу, как глобальное потепление и пол. Все становятся тщеславны, а почему не знают, все становятся корыстны, а почему не знают. В Мартышке Тарковского пол закрылся и раскрылось умение двигать стаканы взглядом, потому что они её мысли, все вещи, девственная плева, сплошная линия горизонта, прабабушка Валя, а смеяться не умеет.
Агар Агарыч с Глядящим со стороны про это знают, но им становится страшно, поэтому они пьют всё время. Раньше были доры, лодки такие, торжество ремесла, здравого смысла и бодрости духа, жёны, дети, мастерство, тщеславие, деньги, а теперь осталось только это. То, что у Глядящего со стороны с самого начала было. Мы жили 6 лет в одном бараке. Поневоле приглядишься. На спине рыбы. Пить всё время, потому что всё ускользает, кроме одной неподвижной идеи, пить всё время.
Агар Агарыч внёс в это дело суровую меру мастерства и артистизма. Одиночество, закрытый пол, глобальное потепленье, спина рыбы, инфраструктура, антитерроризм, Гитлер, Сталин, Хиросима, первородный грех, провалившиеся реформы ничто рядом с этим. Ангелы отличаются от людей только чином, что они ничего не могут, даже пописять, и поэтому они могут это.
30 лет смотреть в одну точку, стоило или не стоило рождаться и под себя испражняться между двух операций и обе со смертельным исходом. И 20 лет писать про это стихи, эссе, рассказы вовсе не для того, чтобы деньги заплатили, 600 рублей за длинное стихотворенье про бессмертье случайно. Те, кто ухаживают, ухаживают. Именно поэтому я говорю, что всё подвиг, Мартышка, потому что это в себе понимает.
Акакий Акакиевич Башмачкин, который воскликнул, нет его, раз он допускает такое, и стал лучше всех, потому что понял, что тогда Бог он, ведь совсем без Бога нельзя, всё провалится на хер. Стал всё делать, пить, поехала крыша, но это ерунда всё, потому что главное было как у него в 70 лет на преподавательской работе в лицее для богатых капилляры сами стали прорастать сквозь тромб, чтобы насыщать сердце кислородом. Был Мартышкой.
Как у Антигоны Московской Старшей на преподавательской работе в одном лицее для богатых сначала открылись метастазы, а потом закрылись, потому что она почувствовала, что к смерти не готова. Была Мартышкой. Как у Марии была истерика, что аневризма сонной артерии, диагноз, а потом другая, что неаневризма сонной артерии, диагноз. Была Мартышкой. Как Максим Максимыч с его плоской коньячной бутылкой во внутреннем нагрудном кармане всегда, преподаватель в лицее для богатых, был Мартышкой.
Как Эвридика Орфеева между двух операций и обе со смертельным исходом, Вера Верная, мэр посёлка Рыба в Северном Ледовитом океане, пахан клана начинающих жить сначала, безумица, волчица, Фонарик, жена гуру, гуру, учительница в школе, были Мартышка, одну руку поднимали, а опустить от усталости забывали, так она висела на воздухе, как Христос распятый, другая рука у них была, как у парок пряжа на пальцах, всякие трупы на них висели и оживали, а они умирали.
Вот так и получалась твоя книга, Никита, которой никому не надо, потому что она есть у всех, говорит Мартышка в книге.

Третий век русского ренессанса

Я прошу прощения, что должен буду опереться о себя, но мне не на что больше опереться. В поколении дедов за хорошую книгу убивали, потому что им велели идти и умирать молча, они шли и умирали, на войне и на зоне, как у Платонова в «Чевенгуре», ренессансные революционеры, трактующие Апокалипсис. В поколении отцов за хорошую книгу сажали в психушку сначала, а потом высылали за бугор в тьму внешнюю, потому что они даже не знали, зачем они живут после смерти Бога в психушке, как у Распутина в «Живи и помни», дезертир всех войн в нычке. В поколении детей про хорошую книгу делают вид, что её нет, и даже не делают вид, что ещё обидней, это как в анекдоте про неуловимого Джо, а почему он неуловимый, а кому он на хер нужен, потому что они взалкали, что несчастье счастье, в церкви, как у Саши Соколова в «Школе для дураков», смотрители ботанического сада «Хутор Горка» в штате Вермонт, Австралия, под кожей. Но ведь это ещё надо смочь так, что одиночество и несчастье усугубляются, как у Мартышки Сталкеровой, чтобы появились мысли, потому что мысли образы вещей, а слова наброски поступков. Начинается третий век русского ренессанса, декабристы, народовольцы, чекисты, зэки, актёры, писатели.
Я говорил про то, что мне придётся опереться о себя, чтобы представить целое поколенье. Ведь Распутин и Соколов писали в одно время и Распутин не менее авангарден, чем Соколов. Ренессансные революционеры трактовали апокалипсис, чтобы настало такое время, которое в то же время пространство. Дезертиры всех войн в нычке вместе с Шаламовским майором Пугачёвым сидели в медвежьей берлоге не для того, чтобы настало другое, другое уже настало, всё время жить и помнить. Смотритель ботанического сада «Хутор Горка» в штате Вермонт, Австралия, под кожей, ещё не умеет двигать стаканы взглядом, потому что они его мысли, все вещи, девственная плева, сплошная линия горизонта, бессмертье, прабабушка Валя, а смеяться не умеет, как Мартышка Тарковская. Они из разных поколений, смотритель из второго века русского ренессанса, а Мартышка Тарковская из третьего века русского ренессанса. Он только понял, что несчастье счастье, но ведь это ещё надо смочь так. Мартышка лечит, мёртвых делает живыми, больных здоровыми, январь апрелем, и сама от этого делается трупом, как возле всех подъездов бывшего Советского Союза сидели юродивый юноша без возраста и женщина без пола, бабушка или мама, которая не сдала в психушку и без личной жизни.
На чудо все молятся, Сталин, Гитлер, Хиросима, первородный грех, провалившиеся реформы, но лечить никто не умеет, чтобы два дня назад аневризма сонной артерии, а через два дня неаневризма сонной артерии, ошибка в диагнозе, чтобы 10 лет между двух операций и обе со смертельным исходом, чтобы взалканье метастазов сначала, а потом взалканье милости, потому что подыхать неохота, чтобы капилляры сквозь тромб в аорте проросли, насыщая кровью камеры сердца, чтобы джип остановился, из него вылез правнук Сталина, Бог, а женщина лежать осталась, потому что всё по-настоящему, а не понарошку. Я два раза согрешил в жизни, когда привёл специальную женщину в своё жилище в юности, потому что достался своей девственностью, когда пожилую женщину подставил, сказал ей, вы одиноки, и у меня всего две болезни были, лимфогранулематоз, вялотекущая онкология, и эпилепсия.

На облаке

Дело в том, что после того, как напишешь роман «Как у меня всё было», будет дальше. И в этом дальше жена тебе скажет, что ты неблагородный, а мама благородная, а твоя дочь тебе скажет, почему папа ничего не может и всё время понтится.
Ах, разве я не рад. Вспоминать всё. Последняя революция началась с Чумака, который по всем каналам лечил все болезни гипнозом и все вылечивались сразу, блондинки делались брюнетки, пигментация кожи впечатлительных людей менялась и они избавлялись от последствий ожогов величиной с кошку.
А не с Навроде, который вспомнил из Апокалипсиса, что если все поверят, а один не поверит, то царство Божие не случится, потому что царство Божие не от мира сего и его за это арестуют.
А на самом деле ещё раньше. Когда вечером показывали Штирлица по единственному каналу, а назавтра в детских садах и на производственных участках, в зонах и на подводных лодках в поле от Франции до Канады говорили, в окне стояло 333 утюга, явка провалена, догадался Штирлиц. То самое единство, которое строили Ленин и Сталин, было достигнуто. И все 150 млн. покойных, закланных в жертву, хохотали на облаке в моей книге.

Автор

Что про меня все что-то знают, а что не говорят. Что на озере кто-то. Что я автор, а они герои. Что вот я сейчас захлопну книгу и ничего не случится. А я думаю, что случится, потому что без этой главности жизнь будет неважно со всеми своими красотами, наслажденьями и бессмертьем. Что раньше они не здоровались, когда у них было искушенье корыстью, Рыжий Панько и Кувшинное Рыло, а ещё раньше мы дружили, когда у них было искушенье нищетой в посёлке. А теперь они мне говорят, что мать в коме и что когда нагревается камень, то над островом стоит столб тепла и дождевые тучи отбрасывает на холодный воздух над водою и приходится поливать даже картошку. Я наливаюсь от важности, как индюк, сразу, словно я качок и неформальный лидер. Но они меня бросают сразу, как дети игрушку, когда наиграются, как только увидят другого, и я себе шепчу, это жизнь. Вообще-то я шёл за спреем «Дифталар» просто, а не автор.

Чудо

Сначала она, Красивая у тебя жена, с майором Фарафоновым приехала на остров. Потом он на другой женился и она на другом. Детей не было, она взяла одного из Глядящих со стороны, которых много по детдомам и тюрьмам, и воспитала его джентльменом. Потом майор Фарафонов через 20 лет погиб от любви, и она родила ребёнка. Все говорят, чудо. И те, кто верят в Бога, и те, кто не верят. Бог отблагодарил за милость. Никто не знает и никогда не узнает, что чудо рукотворно. Она просто не жила с мужем, потому что майора Фарафонова любить продолжала, а потом стала жить, потому что подумала, что это от майора Фарафонова как будто. И нельзя сказать, что она неправа. Первый чудотворец тут муж. Второй — она, Красивая у тебя жена. Третий — майор Фарафонов. Я это всё придумал, конечно.

Атомная бомба (2)

Рыжий Панько оказался благородным, как свечка, а я думал, что он полукровка. Говорит, я тут Лимоне пропердон устроил за то, что она всех строит, как верить. И я сразу белки выворачивать начал, как злая собака. Говорит, жене кабздец, у них там по женской линии все такие, тёща, жена, дочка. Парализовало, кома. Надо денег заработать, денег ни копья, на жену, на дочку, на тёщу. Сдавать туристам квартиру, сдавать рыбу в мотель, починить дору и заняться извозом. Иметь в день хотя бы две-три штуки. Один внук у меня остался. Зимой упал в воду на рыбалке. Мне не жить, если с ним что-то случится. И я подумал, блин, неужели у новейшей атомной бомбы за душой душевные муки.

1+1=1

На нас с Акакием Акакиевичем охранник наехал в лицее, что Сталин, а Никита. И я подумал с благодарностью к воздуху, о Господи, какой ты молодец, что перепутал на 3 поколенья (30-60-90). Были бы мы вертухай и зэк на зоне. А так, большой, толстый, ленивый кот, который целыми днями смотрит телевизор в пустом, казённом здании, и у него немного поехала крыша. И битый эпилептик из Мелитополя, который передо всеми виноват, потому что нищий писатель. Как красиво, Господи, и как ты идёшь вроде бы мимо, а сам в самую внутрь попадаешь. Где у Маленькой гугнивой мадонны пошёл Христос по воде в пухнущем животе. Где Мужичок с ноготок всё понял в 10 лет, как бабушка Поля в 87, что это она во всём виновата, что мир таким получился, выучил букву эм и решил стать литератором, как я. Где Оранжевые усы, святой, отсидевший 6 лет строгого режима за бытовуху, на коленях на бутылку стоит, в будущем сам Бог.
На спине рыбы, которая как вынырнула, так и занырнёт обратно, пока мы строили инфраструктуру и боролись с терроризмом. Которая 2 млн. лет была лабиринтом одиночества смерти я, 500 лет была монастырём, самым красивым в мире, 20 лет была зоной, самой страшной в мире, 60 лет была общиной верных, самой родной в мире, 10 лет была искушеньем нищетой, 5 лет была искушеньем корыстью. А теперь стала деньгами и домом в деревне. А я плачу, потому что я уже под водой, это всё мои слёзы, этот Северный Ледовитый океан, смерть. Под водой хорошо. Белуха подплывает к мёртвому белушонку и издаёт звук, похожий то ли на «кабздец», то ли на «мир праху его», в зависимости от того, какая у неё фамилия, Долохов или Платон Каратаев её зовут. Так рассказывает лицеистам на острове Неинтересныч, руководитель биологической экспедиции на мысе Белужий, а сам думает с вожделеньем про банку пива, когда же это закончится и начнётся то.

Спасти человека

Мы, может, в прошлом году месяц просидели на бездарном Селигере, чтобы спасти жизнь человеку. А в этом что делать? Как спасти ему жизнь? Сказать, что я найду работу? Но мне никто не верит, я как больной с этой литературой. В прошлом году это была тётенька с рукой и ногой, зажатыми дверями пригородной электрички, тронувшейся на платформе с погашенным светом, экономия электроэнергии, мы возвращались с Селигера. Сама снаружи, рука и нога внутри, Мария нажала стоп-кран, я отжал ногой двери. Тётенька шептала, не надо, само устроится как-то. Я потом подумал, что для этого мы на Селигер ездили и там месяц срались, кто кого любит, а кто кого не любит, вообще-то вся поездка была как нарастающее спасательство. Выкосить на пляже камыш под водой, вытолкнуть заглохший БМВ из грязи на лесной дороге, помочь маме достать из воды упавшего с мостков орущего благим матом сына, спасти тётеньку от размыканья. Возвращались с Селигера на последней электричке, я сидел и думал, а где же последний подвиг, четвёртый, а он уже подвигался.
В этом году в 100 раз труднее спасти человека. Мария уверена, что не рожать, я уверен, что рожать. Она мне не верит. Она боится двадцати лет нищеты, унижения и боли. Для меня это как посмертное воздаянье, что я ничего не смог и будь я проклят. Он сам не захочет сюда родится, где отцы, матери, мужья, жёны предают всё время. Но у нас ещё есть поступок, как с той стороны жизни начинается удача, деньги, слава, счастье, всего лишь для того, чтобы спасти человека.
А вообще, на самом деле, я ничего не могу сделать, не потому что я ничего не могу сделать, а потому что это такая работа, быть тем, что остаётся от Гитлера, Сталина, Хиросимы, первородного греха, провалившихся реформ. Это мог бы быть ещё один мальчик Гена Янев, которого всё детство било током, потому что он разбирал всякие включённые приборы, телевизор, магнитофон, лампы, розетки, чтобы посмотреть, что там дальше. Ещё один мальчик Гена Янев, только электрический и меньше. Ещё один мальчик Гена Янев, только божественный и всеобщий. Ещё один мальчик Гена Янев, только с удачей, деньгами, славой, счастьем, с двадцатью годами литературы, а не нищеты, боли и страха.

1+1=1 (2)

Иначе не могло быть, и всё. Это какая-то чудовищная мудрость, для которой нужны не люди, а футболисты, которые всё время играют в футбол, как советские люди в фаланстере только работали 70 лет, а если что-то подумают, то в психушку, на зону, на луну, смотря что подумали. И вот после этого я подумал, что мы послеконцасветцы. Ты можешь переживать, кем станет дочка после школы, бомжом или президентом, ты можешь всё время работать в интернете, чтобы была всё время Австралия внутри и снаружи, в Австралии хорошо, дочки уважают отцов за их страданье, сплошная опубликовка. Но на самом деле ты знаешь, что Акакий Акакиевич Башмачкин, физик-ядерщик, которому запретили делать новейшую атомную бомбу и он запил от счастья, что жизнь получилась, с утра стакан коньяку и весь день свободен. Рыжий Панько, который как последний бронтозавр, уцелевший на спине рыбы, дудит в фарфоровое небо, что надо всё время работать, чтобы не чувствовать, а то сердце тогда разорвётся от состраданья, но у него плохо выходит, и он рассказывает рыбам на рыбалке посреди моря, что они ему всю сетку изорвали, блядины. Родинова Мария, у которой чем сильнее верёвка на шее шевелится, тем она лучшим профессионалом делается и любит сильнее. Орфеева Эвридика, которая так боится несчастья, что счастлива всё время. Катерина Ивановна Достоевская, которая из вольво наблюдает прекрасную осень и плачет, что ни до чего нельзя докоснуться. Вера Верная, которая взревновала, кто кого любит сильнее, я жизнь или жизнь меня. И я подумал, я что автор, знающий тайную интригу, что мы все послеконцасветцы, ведающие тайну, что все спасутся, потому что 1+1=1.

Иванов

Дело в том, что я считал, что эти повести, которые на самом деле романы, должна прочесть ничтожная часть населения, но Рауль уже требует романы и я раздавлен этим обстоятельством. Я не готов. Что, разве уже настал третий век русского ренессанса, когда все люди вывернулись наизнанку как книжки со всеми своими мыслями и обстоятельствами и бесконечно прекрасны, как Модильянивские портреты, потому что они бессмертны. Я думаю так, хорошо, допустим, мне осталось 7 лет и это такой роман, как у Шекспира в третьем периоде творчества сказка «Буря» и сказка «Зимняя сказка», порок наказан, добродетель торжествует и все живут в закуточке. И как у Пушкина в «Капитанской дочке» правительственные войска и каторжане четвертуют и колесуют друг друга, а генерал Че и наш летёха квасят и поют русские народные песни. Но ведь этого нигде не видно, откуда я его взял? Короче, мне страшно, у меня психоз и невроз. Молодые люди в электричке рассказывают, как они будут трахать в жопу, мои однокурсницы, пожилые учительницы плачут, что почувствовали это, а мне ещё целых 7 лет быть романом. Я лежу на топчану на веранды и думаю, ещё целых 7 лет. В это время у ангела Степана Самошитого из папье-маше, гуашей, пряжи с махрушками, проволоки, поролона, одежды из секонд-хенда, подарка на сороковой день рожденья начинают шевелиться крылья. Я думаю, нет, гораздо меньше. Из-за крыльев вылезает котёнок Иванов мельче самой мелкой крысы и смеётся.

1+1=1 (3)

Бросил пить лекарство, стал пить вино. Написал повесть, как от грудничка мать отказалась в роддоме, девочка, которая залетела от мальчика, которому по херу. Таких 50 за месяц в Мытищах. Написал повесть, что самоубийство это произведение искусства, меня подставили и я подставил. Написал повесть, что грудничка взяли из приюта в Америку и потом его били, потому что другая ментальность. Написал повесть, что грудничок стал писателем, потому что понял, что всё живое. Поедет преподавать курс русской литературы в Россию, потому что там много православных. Гребенщиков, Гришковец, Толстой, Шаламов, Пушкин. Слава — фук, слово умрёт, все спасутся. Жена будет издеваться, друзья не уважать, Бог любить. Грудничок пукает и агукает с ландышевым лицом на руках у измученной сиделки в Мытищинской ЦРБ.

Ну от чего ты устал?

Вы понимаете, тёща. Им на самом деле скучно. И они придумывают себе жизнь, дела, фольксваген, Альпы. Вы посмотрите на нас. Жена, ваша дочь, так устала за 17 лет этой мутоты, муж вечно пьяненькой, за которым надо выносить судно всегда. Дочь, которая палец о палец не ударит для своей судьбы, оно само, русская. Работа, литература, куда заныривает рыба, на спине у которой мы строили инфраструктуру и боролись с терроризмом, в школе для детей, родители которых дарят распятие червонного золота, благословлённое святителем Шестиримом, потому что им нужно по литературе 4, потому что теперь такая крыша.
Муж, ваш зять, который 30 лет, когда из западной группы войск приехал цинковый гроб и контейнер книг иллюстрацией мысли, что жизнь на самую драгоценную жемчужину разменять велено, кем велено, 30 лет в это «кем велено» влепляется. В этой влеплялочке, кем велено, 30 лет, папа, мама, вы, я, Александр Македонский, Исус Христос, несчастье, счастье, стоило или не стоило. Точка, в которую глядеть 7 тыс. лет по Библии и 30 млн. лет по биологической энциклопедии никому не запрещается, ни на зоне, ни в стране, ни на рыбы спине. А вы говорите, тёща, от чего ты устал, зять?
Да Гайдар в твои годы полком командовал. Сдавай на права, будешь меня на службу возить на фольксвагене, который я тебе куплю, где 4 бабушки в 20 думали, что в 40 старость начинается, в 40 думали, хоть бы до 60 дожить, а в 60 всё началось заново, потому что государство заплатило 2000 пенсии. Хоть ему, государству, дядечке с блудливыми ухватками пожертвовано всем. Дедушки, которым велели идти и умирать молча, они шли и умирали. Папы, которые даже не знали, зачем они живут после смерти Бога. Сыновья, которые поняли, что несчастье счастье. Ведь это ещё надо смочь так, тёща зятева.

Сон Патрика Зюскинда

Митя Иванов, он же Патрик Зюскинд, котёнок с белым на лапе и груди, сам весь серый, знал, что бояться нельзя, что вдохновение это улица. А то как Тяпа Тряпкина, бабушкина кошка, слетела с пятого этажа, неделю была в неизвестности, потом с расширенными зрачками в одну точку смотрела, шок, советская армия, там такое было, а какое? Никто никого не любит, не жалеет. Но ведь это неправда. Это как у Толстого, а не как у Чехова, никто не виноват, что ты не можешь любить, только ты, вздыхает Патрик Зюскинд, котёнок, подросток.
Ну, что сказать. Это как у мамы хозяина и у папы хозяина предубеждение, что улица это не вдохновение, а нечистота. Понимаете, один в электричке со скамьи согнал бомжа, потому что знал, что они никогда не огрызаются. Места много было. Зато рядом которые думали так, позасирали тут, стали думать сразу так, а кто здесь не приживает? Действие рождает противодействие, вздыхает Патрик Зюскинд и задёргивает плёнками глаза, и ему чудится.
На одном складе гастрарбайтеры с Каховки говорили, Хой, Хой. Как один из них полюбил старше себя, у которой снимал жильё. Потом она его кинула, он хотел покончить с собой, а потом сделал духовную карьеру. В одной школе учительница с лицом птицы говорит, приезжаю с работы, выключаю телевизор, телефон, мне кажется что мир раскачивается. 10 лет назад одна знакомая семья уехала в брошенную деревню под Костромой, теперь их там уже 5 семей. Другая, Мария, говорит, всё это уже было 17 лет назад, потом было что ты это искушение корыстью и нищетой притащишь за собой в обстоятельства.
Вдохновение, улица, джипы, бомжи, гастрарбайтеры, восьмиклассницы, мажоры, гопники, собачьи свадьбы, зелёное, жёлтое, проносилось в мозгу у Патрика Зюскинда. Он сладко плямкал во рту, как грудничок перед сиськой, как Акакий Акакиевич Башмачкин перед сном, что-то Бог пошлёт завтра переписывать. Одна Фонарик сказала, почему они из нас сделали таких баб? Потом сказала, так страшно, меня никто за всю жизнь не любил. Потом сказала, жизнь не удалась. Так прошло 17 лет, внутренняя работа любви шла. Один Никита думал, как выкрутиться? Как только просыпался все эти 17 лет. И единственным ответом был этот сон Патрика Зюскинда.

Мама

Ворона Мотя Иванова на заборе, собака Блажа Юродьева в траве на участке, котёнок Патрик Зюскинд на бетонированной дорожке все видели мою маму. Мама была осеннее солнце, лента машин на Ярославке, холодные зори. У них было то общее, что они считали мою маму только своей. Только я не мог эти вдохновение и работу, потому что мне не поверили люди и у меня были нервы. Нервы это когда хирурги режут и ставят зажимы на венах, чтобы кровь не вытекала. Нервы это вода мира. Нервы это фора. 1+1=1. ∞ — 40 = ∞. Рыба нырнула под воду. Город на спине у рыбы ничего не заметил. Атомная бомба взорвалась. Всё делали, пили, съехала крыша. Жили после конца света. Под водой после конца света всё счастье. Я сделал всю эту работу, и у меня были нервы.
Мама, надо было отказаться, я не мог отказаться. То, что написано, напечатано сразу. Я рассказывал дочке за утренним кофе, потому что она волновалась, что когда поступал после школы, то не мог говорить, потому что юродивый и провинциальный. Зато через три года после армии и завода все мне казались прапорщики Беженару и дяди Толи, делают вид, что по-настоящему то, что не по-настоящему, знают. Надо было поверить. Это не важно, кем ты станешь, музыкантом, учителем, редактором, домохозяйкой. Вдохновение и работа. Мама. Ворона на заборе, собака на участке, котёнок в траве знают. 1+1=1. ∞ — 40 = ∞. Про дар состраданья. Из меня плохой учитель. Но я говорю не от своего имени, а от имени мамы.

Мария напрасно боится

Слова больше не работают, это скверно. Работают дела. Башмачкин пьян жизнью. Охранников трое. У одного съехала крыша. Другой всё делает. Третий пьёт. Вера Геннадьевна Толмачёва ещё не знает, что это игра в одни ворота. Антигона уже знает. Мария боится. Никите всех жалко. Вера Верная ревнует жизнь к смерти. Ма запоминает, чтобы потом рассказать. Димедролыч понял, что иероглифы не любят. Фонарик уравновесила инь и янь. Рауль дружит. Катерина Ивановна Достоевская любит. Максим Максимыч верит. Бэла самурай. Валокординычиха догадалась, что дело уже не в этом, а в том, что живут уже не они, а их дети, Иванов, Майка Пупкова, Соня Мармеладова, Женя Онегина, Бог на лясях, Жека, как на маме. Мама, наконец, имеет возможность взглянуть отдельно. Она неумолчна, 32 романа. Невидимый папа с пластмассовым мечом от дракона с жёлтым пузичком охраняет на центральной улице Старых Мытищ, где осень. Мария напрасно боится.

Хочешь, чтобы у тебя всё было?

Книга появляется, когда к ней готовы. Книга мученица, автор заложник. Висит Иуда на осине и плачет, что не смог поверить. Это тяжело, странички счастья на ветре несчастья. Две странички протягивают друг к другу ручки сквозь гиль. Сцена обнаженья. Ребёночек в яслях. Я смотрю фотографии в альбоме, мне 42. Папа с зашитым горлом в части, мне 11. Мама приехала, я с синим лицом на КПП, мне 18. Живой труп, рабочий на заводе картонных мозаик «Пазл», у дочки рыбки, птички, черепаха, свинка, кошка, бонсай, мне 30. Мумия смеётся на спине рыбы, мне 36. Хочешь, чтобы у тебя всё было?







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service