Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Георгий Власенко

Эрато — Кавафису

куда деться от чубушника,
беглого бреда, сводного брата жасмина,
изжевавшего воздух?
со связанными за спиной руками,
на коленях, он охрип, застыл с пеной
у рта и молчит в ступоре об июне,
разбрызгав по сучкам страдания
о четырех лепестках, великолепный,
в золотой середине лета, державный
как Герлен, Шанель № 5.
кусты разрослись, захватили полнеба,
и дрожит продуваемый ветром чертог,
расшитый пахучим крестом,
трепещет, скользит по зелени парус,
тремор крючков на нотных линейках
отдаётся в висках, музыка повсюду,
но с креста не сходят живым.

три недели, не больше, длится делирий,
медовый месяц, средоточие красоты,
густо собранной в солнечном сплетении веток.
как подвески на люстре, дрожит душа
от такого соседства, подглядывая
за создателем через жалюзи,
узорчатые просветы в листьях.
в сладкое решето сыплется синева
изразцом голубых минаретов,
соперников бирюзы в чистоте цвета.
но и в тени не укрыться от жужжанья
этих пчёл, облепивших руки, плечи
и кривые мизинцы куста венценосного.
куда и откуда идёт бесноватый Меджнун,
обращённый в цветенье?

лучи выжгли на лазури подвенечное
платье из тюля, фелонь и смокинг
из кипящей слоновой кости.
паденье Дедала, штопором вошедшего
в воду, взбило грозди.
куст искрится коротким замыканием.
не поцеловать, нет, дотронуться только
бы взглядом до зрачков, гагата,
вправленного в белый оникс склеры.
совершенство оглушает, вроде теплового
удара, вальс по стеклу босиком.
красота смертельна, как обоюдоострая
бритва, чубушник в наших широтах
полпред жасмина, сам же он любит
полуденные страны, дурман воспетый
на фарси, вдохновитель образов, словно
гашиш в кальяне.
дрожащей рукой лист выводит
на грифельной доске строку, как зной
испарину на лбу, и огонь написанное
молоком на бумаге.

любовь к Фрэнку А., собеседнику птиц
и полевых лилий, сокрушительнее расстояния
от Фароса до Ассизи.
пилигрим, быть может, вернётся
просветлённым, но моложе вряд ли.
не заглядывай на дно души и стакана, —
кабатчик выдурит твой золотой.
но куст не послушался, и облитый
отхлынувшим валом, захлебнулся цветами,
эпилептик в падучей, распластал на траве
крылья павлин в белоснежном

ознобе... просите счастливый случай,
чтобы он вынес вас на другой берег,
подальше, пусть не увидите больше
ваш захолустный остров в Эгейском море,

но избегнете удушья в духовке сумеречной
эпохи, кораблекрушения в тине и иле.
раки сожрали Посейдона,
из стоячей воды торчит киль обглоданной
костью. «Эсперанса» вычеркнута из реестра
судовладельца и догнивает на свалке.
Саргассово море тушит любое движение,
оно гибельно, непроходимо, целиком
из густых водорослей и мелей,
опорожнив флакон с беленой и наперстянкой,
лирик валяется в коме в спальнях Аида.
от его пророчеств вставали крашеные
волосы в шиньоне Коры, хозяйки борделя.
Эллинский мир обречён, ну так что же?
тем его драгоценней осколки.

лишь в музейных витринах уцелеют орлы
и штандарты, прекрасны мрачные на закате
кипарисы, и нет лекарства, Константинос,
от левкоя и эвкалипта на террасе,
и от сна о Фрэнке Ассизском,
не пейте из следа лопатки на простыне,
козлёночком станете, жажды не утолив,
сладок цианистый калий в миндале
и абрикосовых косточках,
в третью стражу ни души у колонны Помпея,
в старом порту огоньки, как при Птолемеях.
у бёдер такой же абрис, что у инжира,
округлости из спелых линий вычерчивают
плод, губам себя отдавший на закланье.
по шее и затылку перебегают пальцы,
будто слепой читает.

гитара, бёдра, две гитары.
две пары внутрь обращённых ягодиц.
на фоне сюзане дуэт, зажмурился багет.
рептилией ползёт клок лунный от легендарного
руна в Александрии кто-то да не спит.
Ферназ оплакивает союз Ахейский,
и вопрошает о будущем Сераписа.
в облаке курений поэт забылся
под кустом жасмина без барбамила и капель
белладонны, нырнувши в мудотень залива.
без мака веки слиплись, тяжёлые
от грёз о шее Фрэнка А., его ушах —
резных камеях, «дозорный увидел свет»...
масло догорает в лампе.
но на то ведь поэты и греки, Агиос
о Феос, чтобы из отчаяния ваять гимны.


ЕКАТЕРИНА ФУРЦЕВА В ПЕНЬЮАРЕ СМОТРИТ НА ГОРЫ В КИСЛОВОДСКЕ

                                                         Скажите, живущим на рожках улитки — что нужно оспаривать людям?

                                                                                                                                                                    Бо Цзюйи
                                                                                                                                                       (пер. Л.Эйдлина)

прохлада сгустилась, а я опьянела, хризантемы
под оградой в тумане намокли, осенние лебеди
все улетели, но с ними мне не было писем.
поздней осенью накануне ноябрьских праздников
живу на госдаче беззаботно, бюро, резолюции —
ну их в жопу.
мечтой улетаю за солнцем в Пицунду слушать
цикад голосистых, два дня уже газет не читаю,
и не знаю, что там ТАСС заявляет,
кого назначили, кого сняли.
зачарованная красной листвой на юге готовлю
доклад отчётный, душа горит, пить хоцца,
хоть Шанель глотай, дождусь глубокой ночи,
и наслажусь игрой на чжэн и цинь. деве с
берегов Ло кто отдаст одеяло? поэты далёких
эпох что знают про барак и матрац,
на котором, сжираем клопами и вшами,
зэк грезит о женской ласке? впрочем, я
проведу вечер в северной беседке
в разговоре с луной, пешим этапом ползущей
по небу, как изнасилованная охраной девка.
прислуга ушла, и одна я в опустевшем доме.
тоскливо в холодной спальне, пью ночью
на озере в бамбуковом домике чачу,
сменив гимнастёрку на шиншиллу, без конвоя
смотрю на нефритовую дорожку на водной глади.
все настигнуты птицы, и становится лишним лук,

а всё-таки нет покоя, сверчок на стене ткать
тёплое платье зовёт, но мне не спится.

вертухай, видишь, как шевелятся драконы
расшитых знамён, опять провожаем мы знатного
юношу в путь, назначила его зав. отделом культуры
в провинции дальней, на коллегии встретимся
мы на квартальной только через полгода,
тридцать птиц пролетело, и на месяц зима
придвинулась ближе, так нежданно, так вдруг
превращенье и нас постигает, пятилетки мелькают,
а не стало светлее, в очаге моём хворост горит,
и свеча не нужна, за окном непогода, луна
волдырём надулась, потонула в тумане,
висит в темноте над башкою кулак, архипелаг
гулаг, архипелаг говно. это было недавно,
это было давно, даосские божества пусть нас
рассудят, где она, обитель блаженных?
я немного пьяна, ну и что? Дунай, Дунай,
а ну узнай, где чей подарок, к цветку цветок,
сплетай венок, пусть будет красив он и ярок.


НОЧНЫЕ БДЕНИЯ В РАКОВИНЕ ГУДЕЛО

Сахара сказала: я бесконечна, и моя желтизна
совершенна. Сахаров отвечал: а разве песок не
форма материи, перетёртой терпением? дело
даже не в смелости, а в точке зрения, сталактит
сверху, сталагмит снизу, сосульки с пола,
угрозы с карниза, и пробел для света между
смыкающимся камнем, затворились ставни,
кровать на пружине ползёт к потолку, чтобы
сделать из спящего мужчины, ж-жу, полтазика
тёртой калины, лопасти и ножи мелькают
перед носом, мы в соковыжималке. Сахара:
я смеюсь над любым допросом, самые острые косы
затупятся перепахать мои просторы,
мои волосы золотисты и бесконечны. из ниоткуда:
а кто сказал, что мы вообще что-то? так,
горстка пыли, в лучшем случае Каракумов,
неоновая рыбка в мутном аквариуме,
светляк за серым стеклом террариума, обитатели
коего стали ископаемыми. Сахара: ...аемыми,
...аемыми, пересыпаясь через край стакана
сахаром шелестящим.


ОРАТОР РИМСКИЙ ГОВОРИЛ: Я ПОЗДНО ВСТАЛ, И НА ДОРОГЕ ЗАСТИГНУТ СУМЕРКАМИ БЫЛ

набрав в рот песка и камней, Цицерон говорит:
море море море, о tempora, о mori! разжую камни,
проглочу песок, но услышит ли кто человеческий
голос на фоне прибоя? сколько ораторов, сколько
разбрызгано литров слюны и переведено чернил,
а имеем ли что? возможно лишь понимание,
что мысль изречённая — ложь, вернее ложь обо лжи,
и сорок бочек арестантов, софисты, риторы,
председатели компартий древнего мира, милая
пиздобратия, слышите рокот прибоя не перекричать,
и даже самые голосистые через час хрипнут,
а до захода солнца и шептать устанет, заебутся.

море море море, пена волн, промокательная бумага
на столе завотдела, бесконечна, всесильна, потому
что она верна, кубометры обрушиваются на берег
в гвалте неугомонных чаек, кричу и перехожу
на театральный шёпот, чтобы закалить голос
и изречь миру новую правду, от напряжения глаза
лезут на лоб, и надулись жилы, вопиющий на пляже,
оставь пустое — для чего напрягаю связки?
цвета калифорнийского заката смыкаются с запахами
кипариса, левкоя, магнолий, как сказал бы поэт,
нездешний вечер, за океаном ночь, спят холм
Капитолийский и Красная Пресня, по ЦТ показывают
под утро очередную серию очередного фильма.

море море море, корабль на горизонте обмеряет
залив, углубляясь в гавань, жаль, мне уже
не плавать, тридцать пять, а устал, путаются
в голове имена Тамань, Малибу, Тмутаракань,
наорался, что там литературоведы кричат Томы,
Томы, Овидий, цикута, удивили! а прожить и
сдохнуть в СССР не хотите? вот я завёлся,
распалился, а даром, голос может слегка и
поставил, а о чём говорить? речами утопленника
не откачаешь, все заврались: и Одиссей,
и проститутки сирены, сильно качает, хоть и живу
по привычке, пойду на чай к Максим Максимычу
и маленькой Вере, море море море


* * *

1

август, ты зачем сжёг листья, —
в отомщенье Флора и Лавра,
испечённые золотистые склоны
твоя мирная жертва?
луга скошены, стерня и сухие стебли
колют подошву кеда.
а за лето столько случилось.
в мае всё пело, на светлое Христово
Воскресенье пекли куличи, разговлялись.
Пасха торжественна, как цветенье фруктовых
колхозов, нечаянная радость под Бештау.
зелень воскресла, воистину яркая зелень.

Борис и Глеб сеяли хлеб.
князья благоверные и жёны-мироносицы
готовили трактора на МТС.
в тёплом июне вознёсся Господь
в стратосферу, подобно метеостату.
после распятия в теле лёгкость.
его сияние, как магниевая вспышка,
осветило веси и нивы, мы остались одни.
кто не плакал на Родительскую субботу,
вспомнив о ней в понедельник?
память коротка под шестерёнками,
боронами суток, недель, в колёсном стуке,
замолкающем ночью, и то на мгновенье.
июльский снег, тополиный пух, стеной
валит в глаза, нос, уши. будто трясут
порезанную перину.
незаметно и Иван Купала прошёл,
и Петров день, начало сенокоса, макушка
лета котомкой сползла за спину.
во дворах, на балконах расстелили
одеяла, шубы, подушки.
сушат перо и вату, кофты, шарфы
принимают воздушные ванны в отпуске
от согревания человеческие зябкости.
в тазу пыхтит малиновое варенье.

2

осу заворожила пенка, она прыгнула
в булькающую сладость, как философ
в жерло Этны. июль, выбиванье ковров,
влипанье в сахаристую вязкость лета,
засолок, засушек, компотов.

в квартирах страда, комбайном рычит
пылесос, и четыре конфорки выдают на гора
из мартена повидло в разгаре побелки,
просвет робко снится прикорнувшей у печки
в угорелом хозяйстве, в отдалении
возвестили колокола о Казанской,
отошли абрикосы, налились чернилами
баклажаны, ну куда от них деться?
и Ильин день прошёл, и Преображенье Господне
в виноград, яблоки и кукурузный початок,
арбой, нагруженной урожаем, проезжает
Успенский пост, тяжелеют лоза и маслины,
щедр Спас на плоды, но уснули сморенные
жаром полевые цветы, на костёр
поднимается август, старовер очищенья
взалкавший в огне. Гай Юлий Цезарь
Октавиан, у ягодно-овощного месяца
ваше имя, говорят вы были не очень
счастливы, но нельзя желать сразу
и безмятежности и полной чаши.

астры и георгины облепили Марию,
как улей пчёлы, кортеж похоронный
оглашает рыданьем дорогу. Успенье,
окончание жатвы, прощайте
равноапостольная Мария Магдалина
и учителя словенские Кирилл и Мефодий.
в хомуте из двенадцати месяцев
мы плывём через светлый омут.
Царица Небесная, который из двенадцати
учеников дороже сидящему посередине?


* * *

открытой раны тёплое ядро
гулять по проводам натянутым над небом
мужчина любит ночь а ночь ушла за хлебом
на подоконнике повис кометы невод
галактика шушукает за дверью
подслушивает в щёлочку а за окном темно

он дышит кролем отмеряя воздух
сосредоточенно в постель лицом
шрам на плече и разворот лопаток
углы локтей косили над разведённым
мостом колен на подматрасной
трапеции кроватной
был Понедельник? кому какое дело!
недавно спящий здесь любил другое
тело и излучал тепло из простыней
в открытый космос

на вокзале застыло
пылится пальмочка
в зеркальном зале астронавт
с эмблемой ДОСААФ в полёте орбитальном
над миром крошечным анально-вагинальным
ты взял ли вазелин в галактики иные
стремительный атлет?


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service