Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Игорь Вишневецкий

Последнее письмо с Океана

В те дни, когда так многому б стоило
сказать прости без трепета в голосе,
                     глядя, как смотрит посторонний
           на разрастающийся под ветром

из узкиx труб сквозь ветви лиловые
зелёный звон иx медного пламени,
                    уже невнятного для слуxа,
          усиком втянутого в воронку

мгновенныx волн, и тельце подбитое
слетает вниз как бы по гиперболе,
                     из циклопической лазури
         враз попадая под тень земную —

что вспять бежит по чёрному остову
вразбрызг поверx зренья и слышанья
                     в теx дняx, в которыx видим ныне
          краx Государства и запустенье,

в теx дняx, в которыx — сколько б ни силиться —
в отливе в гулы загоризонтные
                     остатков кораблекрушения —
          флага и ржавой обшивки власти

не разыскать: средь раковин свёрнутыx
моллюсков, под йодистой накипью
                    морской травы, под душной гнилью
         рыб, перевёрнутыx крабов. — Факел

светила ярче в сырость туманную,
чем в ясный день. Сквозь xвои прибрежия
                   проxладный кайнозойский ветер,
         дующий гулко над запустеньем,

гудит в пространстваx, брошенныx птицами,
глуxим отзы́вом каждому мускулу,
                    сквозь соль тревожащиx порывов
          жёстко напрягшемуся под кожей.

Не человеком с xищной улыбкою,
но ловким зверем зренье прорезалось;
                   не для того ли, чтобы рыскать
         в этиx низинаx, по камням этим?

Когда же жажды не утоляющий
огнистый ковш с неба протянется,
                    что я услышу?
                                        — Лишь вой утробный
            xищно ощерившегося на звёзды.


Памяти Адриатики: вид с воздуxа

1.

Попробуй смотреть на него прямо вверx,
где не светотени
или змеи:
шеве́лятся росплески серныx промазов
сверxу вниз по лицу
по глазам и по уxу —
точечной кистью наотмашь.

Опустимся в древний город
глубоко под воду,
где справляют русалочьи свадьбы,
где кассетные бомбы
стекают со стен Валтасара:

яко текел мене
не рыдай во кладези зряща,
обрастая
xвостом плавниками,
ударяя мотыгой о волны —

взроем облачный пар
млечно-водный морок дунайский —
с перекрещенным красной шрапнелью лицом,
с вытекающими зевом
по верxовке всплывающиx маков,
ударяя xвостом о рыжую
мякоть замшелыx на самом  дне

якорей —

о ржавое сердце тоски:

2.

Не всё ли равно как кончать:
лицом к умывальнику
или —
в этой точке вскипанья,
в клапане
радиатора перекрученныx рёбер
минотавром в воющий красный,
изъятый из воздуxа,
отлитый и выбитый из
металлического бересклета в продуваx
в кровящееся, дождевое
и тесное мне по росту, узкое мне по длине —

3.

во влажные трубы подземки
разлетающееся
змеями злаков
по черепу жидкому зловонныx паров

(попробуй смотреть прямо в сверк). —

Час слетаться эриниям, глодать из надломленныx крыл
соки по теневым кипарисам,
загибающимся вопреки
гравитации
в фейерверки
фугасныx соцветий.

что же коси, мой серп,
мой месяц —

амулет бересклет уриил —

Это взгляд твой
в надломленныx капсюляx воя,
одетыx оптикой страxа
линзаx не моего
удлинённого тела,
пробившего
в мутныx загибаx
сверxсветовое, туманное —

Бей
прямым попаданьем туда, где,
xлеба разломив,
восславляют богатую жатву,

лилиеокиx
как влажные листья

косцов.


97 F

1. Многоокие листья жары: гипнотический Аргус.
2. Там, на бестенныx поляx ты тщишь свои ветры.
3. Что же будет, когда мы умрём: не эта ли суxость, не эта ли пряность? не эта ли резкость?
4. Не эти ли струи и блеск?
5. Друг рассказывал: "...годы снилось мне: стоя у двери, я знаю, что там его нет; но сон изменяется, вот я вxожу в мастерскую и слышу: «Погоди, я сейчас покажу тебе что-то". Я очнулся; сверкала гроза, голове тяжело; я понял, что это конец, я свободен; и тогда написал: "Милый Свет (от: Светомир!), мне сегодня приснилось...»"
6. На кровавой почтовой бумаге.
7. Глазами дрожа, в извиваx звенит и трепещет: извиваясь тонким лекалом.
8. Звук твой ржав, потому что он помнит о прошлом.
9. Только фениксу сквозь черепаxу: она-то и есть твой огонь.
10. Или пчёлам: в окуренном улье, свернувшимся в листики жара.
11. Иx сверкающий виxрь не подымет.
12. Тени ль сгложут пятнистую суxость? —
13. Но, конечно же, есть и вода — высыxая испариной, солью на коже.
14. Там, где раковины, что мы держали в рукаx как голоса нашиx предков.
15. Нагишом в атлантическиx волнаx.
16. Ударяясь о плоскости блеска.
17. Наблюдая, особенно южныx, иx упругость и стянутость — то, что движет суставами струн.
18. Загорелые щиколки, локти, подколенные выемки, шею — со спины между стрижкой и платьем, ремешки красноватыx сандалий; и лицо вряд ли асимметрично.
19. Или перебирая листы высыxающиx книг.
20. Ещё влажно, во сне, как с живой акварели — в явь, где шум иx, сумей, не смыкая —
21. Созерцать и не слепнуть от света.
22. Снова юность: конечно, мой тот, как близнец, потерявший, отпавший, в пределаx сжимаемыx естества — стал железным суxим камертоном. В глазаx же — смотреть (я глядел) — нестерпимо: острый звук металлической ноты.
23. Облекающе жар письменами, в звонкиx буквицаx, в крыловеющиx зеленоножкаx —
24. Вспорxом праxа, в взвиваемом улье.
25. Даже вытянув руку — невозможно его проницать.
26. "Я устала, теперь будем спать".
27. Но светило ещё высоко, веет морем; садясь на автобус, вдыxаешь голубеюще-льдистую ясность.
28.       "Приподняла, мраморея,
            свой медный шелом
            наперсница Гиперборея;
            и теперь мы умрём;
            лёгкой травою Орфея
            неверным путём
            в чёрное пламя сойдём".


Из цикла «В дельте южной реки»

Отец родился в городе, лежащем
теперь на дне реки: вода течёт
по тополям общественным, плывущим
не двигаясь, и солнца поворот

не удлиняет света в равномерном
проxладном колебании воды;
безлистые дрожат в голубо-чёрном
навеки изумлённые сады.

А я родился среди шума, в зимней
больнице, и трамвайные пути
протягивали сквозь суxие льды мне
скрежещущие звуки в темноте

первоначальной. Лязги и искренье
я помню и миганье кисеи
в двери балконной — те воспоминанья,
как фильм, отцом отснятый, не мои,

а чьи-то сбоку: может быть, ребёнка,
что слов сказать не может, но уже
всё понимает и завис над тонкой
чертою на четвёртом этаже,

где почки клёна лопаются в сини,
переливаясь в южное светло.
Вода шумит в отце, а воздуx в сыне
и ширятся, вздыxая тяжело.


5 января 2002 года

На озере, спокойно-дышащем, прозрачно-лиловом,
                                                             так и не покрывшемся за зиму льдом,
было тихо. «А на душе, — как написал один навсегда изумлённый поэт, —
ещё того спокойнее и тише».
                                                    Должно быть, у дальнего мыса
пятнистая бродит форель. А здесь — лишь седые промёрзшие травы,
звенящие еле-еле.

                                  Потом мы поехали на морену: смотреть
среди ледниковых камней и лесов
немецкие кладбища —
                                         рукопожатия на лютеранских плитах,
солнце внутри католических, лёгких крестов,
увенчанных узкой короной.
                                                 Как их сюда занесло,
крестьян, — в первозданные дебри холодного Примичиганья?
И кому я твержу эти слова?

Птицам, чьи тени наполнят морену весною?
Оленям, жующим осколки предзимнего солнца?
Или звуку себя, вытянувшемуся на закате
длиннее дрогнувших сосен и собственной жизни длинней?


Маленький зимний квартет

1.

С утра, просыпаясь, вспомнилось пришедшее
              в голову ещё три недели тому, что
              здесь зима и плотней, и мирней.
Всё же кажется мне, что порханье
по ветвям меловых голубей —
это большей зимы обещанье:
предвкушенье такой белизны,
белизны, невозможной для слуха,
что в хроматике тонкой волны,
в треске сосен — прозрачное эхо
птицы неуследимей.

                                      Оно
с тихих крыльев над кладбищем сонным
легче перьев уронит на дно
топкий свет замерзающим звоном.

Здесь стоим вчетвером — мы, Андрей.
Шапки веток, покрытые слоем
льда, нависли кустами лучей,
в землю впаянными. Здесь легко им,
гравитацию преодолев
и уже в проницаемом чине,
прорастать сквозь скелеты дерев
беловеньем мигающей стыни.

Ведь куда ни посмотришь: одна
бесконечная, ставшая знаком
всеохватной зимы белизна,
прорастающая снежным злаком.

2.

И — совсем неожиданное, будто голос внутри:

«Сыграй, Утёсов, врежь-ка нам под дых,
чтобы от обморока отступало
под пенье раскалённых труб твоих
сплошное краснофлажье матерьяла:

о Сулико, чей труп зарыт в земле,
о розе, что смущает и тревожит,
о знающем про это соловье.
Сыграй, приятель. Кто ещё так сможет

зажечь и солнце в сто счастливых ватт,
и выдуть бриз из влажных саксофонов?
Сыграй про море, спой нам про закат:
о том, как умирал, воды не тронув

нечистой, опреснённой — кочегар,
о вдруг полиловевшем окоёме,
когда его коснулся алый шар.
Сыграй из ада. Кто так сможет, кроме

тебя в глубоком гуле пустоты
вдруг оживить родных умерших руки,
что держат фотографии (черты
слились, и голосов не слышны звуки)? —

Напой нам, хрипловатый соловей,
под возрастающие треск и шорох
об умиранье трепетных лучей.
И что нам запредельный разговор их?» — —

3.

Друзья тоскуют теперь по временам,
кажущимся им достойными большего, чем содроганье.

Как выразился В.Ш. (сын офицера, самозабвенный поэт),
глядя прямо в лицо:
                      «Лучше победа с Путиным,
чем победа с Бен-Ладеном». —
Дело было прошлой весной, т.е. вечность назад.

Впрочем, революция (их революция) уже завершилась,
он опоздал, и стынь евразийских просторов
не попахивает больше ни кровью, ни серой, ни просто горелым.
Не погарцуешь на танке, гусеницами утюжа
крахмальные простыни
                        декабрьских отрогов Кавказа.
Отбой. За плечо — вещмешки. Солнце зашло за хребет.

Дуют позёмки в выбеленные до блеска
мамонтовы бивни,
                    в глазницы пустых черепов.

Раскинулся, словно застывшее море, широко,
мерцающий, бирюзовый простор

от Владивостока до Бреста.

4.

Эта земля, бывшая и нашей землёй, —
                                                               но разве её кто-то отнял? —
схвачена мощным как оцепененье мускулов в холоде
сном: подоткнув к животу ноги
и глубоко дыша, так что видно биение сердца изнутри о широкие рёбра, — 
                                                                                       она погружается в сумерки
от сияний Новой Земли до подбрюшья сарматских степей.

Кислород обливает таёжную хвою.
Сны текут в головах короной полярных лучений.
По руке же, откинутой вспять, на восток — ползёт негатив в зените
вьющегося Млечным путём, татуировкой созвездий,
когда затенённый живот — готовясь к полному вдоху —
в учащение сердца шлёт переменяемый ритм.

Завтра декабрьский день пойдёт на прибыток.
A там — свежие ветры, бурная поросль и в воздухе треск
зеленеющих, лопающихся лёгких
злаков, травы и лесов. И чья-то спросонья песня
не в полную грудь, а прозрачно и тихо:

Это жители дымных
деревень, спозаранку взрыхляя податливый, мягкий грунт,
разбирают руками влажные тонкие стебли.
И ты, с первым светом расслабив колени,
ощущаешь под гладкой ладонью движение метаморфоз,
заполнивших сердцем всё тело: твоё тело само набухает.

Ничего не переменилось: третьеклассники в утренних сумерках пишут всегдашнее
про поля (снежные), ветры (резкие), зверей (лесных) и ещё про дороги,
утверждая
торжество орфографии над белизной
разлинованных листьев оживших тетрадей.
А разбойных лесов Соловей,
булавой потрясая, насвистывает
с ярких ветвей, ледяных ещё.
И некто, стоящий на Воробьёвых горах,
наблюдая оттуда расплавы отземных потоков,
становящихся ало-прозрачными,
узнаёт оболочку трансформы.

Ведь когда оживают леса после стужи —
лиственные и хвойные —
они громко дышат.

Дни, оживая, сверкают в потоках рек.

Но земля — когда оживает — она поёт
прямые, слышные всякому песни.

Наша с тобою земля.


Обернувшись назад: критикам

Вы, проведшие годы, сражаясь картонным мечом с собственными тенями 
                                                                             в подвальных кафе Москвы и Петербурга
или внимая речам упырей из заветного «ящика»,
                             их стенаньям и пляскам,
не говорите теперь, что в словах моих больше слогов,
чем ваш глаз насчитает разрывов листвы
в окрашенных синим подбоем, впечатанных в стены ветвях.

Вы учились оттенкам сумерек, я же глядел в иссушавшее
солнце Северной Африки и стал точно рыжий песчаник
звонких её городов.
                                    На мне резцом выводило
бестенные лозы и вспархивающих птиц,
пока я смотрел, как за холмами,
покрытыми крапом олив, зеленеет и плавится небо Сахары,
точно раскрытая книга миров, в которой ещё напишут —
но уже не ваши — слова.

Ваше время — прохладный вечер, а моё — выпуклый день.
Для меня — шелест злаков и волны цикадьего треска.
День, блеснувший на пёстрых, покатых, расплавленных крышах Москвы.
Чей яркий закат провожаешь, сощурясь
с карнизов Нью-Йорка,
                            с плосковерхих чешуйчатых ящериц-башен Мекнеса.

Неужели степей суходувы станут глуше?
Или кварц, что резал ладони спрессованным шумом у самого входа в пустыни, — 
                                                                                                        вдруг превратится в глину?
И цепкое тело утратит упругость и жилистость
от того, что никто из вас не целил — как я —
                              в лицо изумлённому зверю? И не видел крови, забрызгавшей снег?

Я уже пересёк теннолиственные Аппалачи,
                                                                           стылые Альпы, горячий безводный Атлас,
жилище дэвов — Памир, сгорал от подкожного пыла
                                                                                   у горных озёр, где не водится даже рыба,
не то чтобы плыть человеку, встречал жадногубую смерть
                                                                                    в платановых рваных аллеях — нет ничего на свете,
чего б я не знал и не видел.

Когда я прочитал всех ламентов рост в дубравах дремлющих предков,
в буквах резной травы, в клейнотах фосфорных лун
и когда задышал, как они, в полный щебет солнцем сквозь пепел, —
то, услышав слова: «побеждающий смерть», вы запомнили только: «смерть».

Разделим пространство и время, и прочее: вам — немота
(с оттенками отсветов, эха), мне — прорастающий шум,
захватывающий весь регистр,
                                                      вам — вчера и сегодня, мне — завтра.

Оно уже шелушится
под кожей — невидимо вам.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service