Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Александр Стесин

* * *

                                     О. Мексиной

Зашкурит ветер суховейный
ночное небо добела.
От португальского портвейна
весь вечер голова светла.
А с юга облаком косматым
летит над каменной грядой
не то Осама с автоматом,
не то Хоттабыч молодой.

Блажен, кто мыслит скрупулёзно,
блажен, кто портит общий фон,
кантуясь в скверике морозном,
где по субботам марафон.
И если каждому — по вере
за строгой выслугою лет,
мы остаёмся в этом сквере,
как тот философ без штиблет.
Как тот, присевший на поребрик
с газетной вырезкой в руке,
пока бравурный марш колеблет
отрепья флагов вдалеке.


* * *

В джинсах-шароварах, в кофте с капюшоном,
с рюкзаком в заплатах на спине,
хорошо краст-панком с пафосом тяжёлым
рисовать граффити на стене.

На дверях продмага, на табличке «Welcome»
ставить крест фломастером лихим
и ещё чего-то — снизу шрифтом мелким —
манифест панковый или гимн.

Через две недели выйдет из запоя
легендарный Корки-гитарист
с материалом новым для экспромт-забоя
и татуировкой «Чёрный Принц».

Он читал когда-то пару умных книжек,
плюс — про хари-кришнов ерунду.
Пояс брюк болтался ягодицы ниже;
выше крыш парил свободный дух.

Через две недели мы пойдём дворами
(подтяни штаны, фломастер смой!)
к хари-хари-кришне, хари-хари-раме,
незнакомой улицей — домой.


* * *

За хорошее поведенье
год за годом на День Рожденья
неврастеник дядя Кирилл
книжку толстую мне дарил —
в тёмно-синей обложке с медным
ликом Барда, зело надменным,
«внемли, сыне, моим речам»
говорившим мне по ночам.

И смеялся дядя, приблизив
взгляд в очках, качал головой:
«Ваш ребёнок — вылитый Изя».
Точно — Изя. Только живой.

Соскребали добавку ложки,
рюмки чокались пур-ле-фам.
Но глядел в пустоту с обложки
непрочитанный корифан,
будто знал, что пора на выход
в мир и в люди, которых нет,

наугад отличать живых от
оживающих в каждом сне,
где катарсис сродни катару,
в слове «адрес» есть корень «ад»;
в будний день сдают стеклотару
ветераны всех илиад.


* * *

Когда причаливают лодку харонову
к крутому берегу Восточной реки
и грузят ту или иную херовину,
бычки за уши заложив, моряки,

психоделичный дядя, спешившись с велика,
с другого берега им машет рукой
и смотрит, как выносят шлюпки из эллинга.
И густо фабрики дымят за рекой.

Сентябрьским утром взгляд, от ветра слезящийся,
он устремит туда, где пристань и шлюз,
и напевает не лишённый изящества,
ещё с Вудстока им запомненный блюз

о том, как много нужно этого самого
для просветленья в мозгах, а для души
одна любовь нужна, и музыка, заново
в ушах звенящая, и горсть анаши.

Так напевает он, и в образе Хендрикса
уже является Харон мужику.
В преддверье ада речка движется, пенится,
любовь и музыка стоят начеку.


* * *

Не потому, что пели об одном,
а потому, что о другом не пели
под музыку в устройстве заводном,
под тиканье часов или капели,
я верил, что и в мире мы одни,
что мы самодержавны в этой нише,
где ветер нижет чётками огни,
на расстоянье между нами нижет.

Я говорил: не дуйся, не хандри.
Будь счастлива, что есть в холодном мире
такой размах, есть измеренья три,
а по Минковскому так все четыре.
Есть в полумасках синих фонарей
надсадный блеск моей земли случайной.
Кухонный свет. Ты режешь лук-порей;
свистит на плитке обгоревший чайник.
Кухонный свет. Подсвеченный глазет.
Киароскуро пасмурной субботы.
Определи на глаз икс, игрек, зет
и вычисли объём своей свободы.

Пусть, как слепой, включавший в спальне свет,
я не устану верить по привычке
в развёрнутое измеренье сверх
тех трёх, что мы из мирозданья вычли.
И пусть оно останется за мной,
когда сорвётся с кондачка пружина
и музыка в игрушке заводной
невесть каким безумьем одержима.


* * *

Слышишь, замерло. Полки Митридата
Божьим промыслом ушли на Левант.

Смерть, как шарик целлулоидный, когда-то
закатившийся под пыльный сервант:
при уборке генеральной, последней
обнаружится — с годами расчёт.

Расступается туман многолетний.
И восточная река не течёт.
И не жалуется тучный романтик
чинодралам на свои векселя.
И, наверное, живёт в банкомате
добрый Гудвин, просветленье суля.
Перед ним, как пред музейным киотом, —
человеков неизменный ранжир.
Это «autumn in New York, early autumn».
Дальше нет тебе пути, пассажир.

Дальше юности моей отторженье
и подземки потайные ходы.
Облетевших тополей отраженья
шелестят под верхним слоем воды.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service