Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Андрей Поляков

Поэт

На чёрную музыку вышлем дозором
            строфу из дождя и травы,
держа говорить драгоценным укором
            большое лицо головы.

Запомним деревья и двинем их следом —
            пусть светом накатится гром
на страшное место за домом и садом,
            как мог бы поэт о другом:

«Из горницы в сени свеча отступает,
            сверкает на маковке крест,
и форму, как рифму, себе подбирает
            души золотой манифест».

Я взять приготовить куплет Пастернака;
            болтать его эдак и так
пытался уметь, но семантику знака
            мне нет, не раскрыл Пастернак.

Товарищ писатель — сердец воспитатель.
            Не надо его объяснить.
Я песенный стану ему подражатель,
            а он мне прочтёт, так и быть:

«Из комнаты в душу свеча переходит,
            душа растворяет свечу,
но ряд операций в пути происходит,
            с которыми лучше к врачу.

Бормочутся дрожжи, и брыжи, и фижмы,
            случаются тремор и тик...
Я вынесу всё! Я поэзию выжму.
            Я спрыгну сейчас, проводник,

под сильную землю за домом и садом,
            под книгу, забытую в срок,
с лиловой грозой, с пионерским отрядом,
            с моим языком поперёк».


* * *

Мне был анальгином вдвойне Аполлон;
негаданный всуе товарищ
играть принимался с различных сторон,
а я полюбил его игрищ —
пуская слюной изумрудный алмаз,
пернатый гусар прогорал всякий раз;
извергнув такого урода,
стремглав отдыхала природа.

За этим процессом смотря наобум,
уверенно сбившись со слога,
не в праздничный траур я дудку обул,
но в пульс одного педагога,
что жил со дня на день, как чёткий сверчок,
пока не сорвал понемногу урок,
доверчиво предал знакомых
детей и зверей насекомых.

Медвежий комарик, щенок муравей,
извольте заслушаться сами,
как он расплескался в древесной траве,
весёлыми рея ногами:
«Не то чтобы вахту я в силах стоять,
но зов долга долго зовёт прозябать, —
грешить приближается нимфа,
грохочет железная лимфа».

А дудке по совести нотный паёк —
сквозь смех она вроде поплачет,
приветливо слёзы подсыплет в платок,
подушку подружкой назначит,
и в каше щебечет, и в чаще горчит,
всего-то себя зарывает в зенит...
Ух, ты ж моя светлая дудка!!!
судьбы воровская находка.

Ботаника эха твоё ремесло,
генетика, в принципе, звука;
недаром нам общее сердце свело
борьбой до последнего стука.
Недаром сорняк, испуская вокал,
цветочные розы топтать поскакал
(прости ему шум нетипичный,
поскольку он редко тепличный).

Оркестр в мозгу осторожно пророс,
арийская ария спела,
чтоб стал ностальгия втройне кипарис
сотруднику милого дела.
Прошу, передайте моей госпоже
всё то, чем я вот объяснился уже,
что творчество — сложная штука...
Пусть будет паскуде наука.


Epistolae ex Ponto

                                                          Михаилу Сухотину

«Дорогой Поприщин, — пишет подруга, —
ненаглядный, милый, родной, любезный!
Здесь, в глубокой Ялте, под сенью Юга
левым боком выходит мне век железный.
И пылится тополь пирамидальный,
и грузин с улыбкою феодальной
провожает взглядом одну москвичку...
Ты ж, моя любовь, перешёл в привычку.»

«Дорогая подруга, — пишет Поприщин, —
ненаглядная, в смысле — не глядя, что ли?
Век железный в сумме магнитных истин
плюс кладёт на минус, как учат в школе,
столь, бля, гулко, столь, бля, пирамидально,
что вассал с улыбкою треугольной
пусть брюнетит взглядом одну блондинку!
Ты ж, душа моя, перешла в картинку.»

«Дорогой Покрышкин, — пищит подруга, —
дорогой, уважаемый, милая, но неважно...
Как дитя здесь плачет скифская вьюга,
А чекист чекисту твердит: — Не ваш, но
и не наш город Томис в устье Дуная.
Жаль, воды зачерпнуть нагая Даная
не успела, ибо, совдеп ругая,
пала жертвой моссада и самурая!»

«Догорая подпруга, — пашет Панфёров, —
это ведь я написал календарь-шестикнижие фастов,
этот недавний мой труд, для тебя написанный, цезарь,
этим и многим другим твоё божество заклинаю,
это посланье моё писано болен я был
этой причина беды даже слишком известна повсюду
славой моим ли стихам иль твоей любви я обязан
парус на диво большой ставил и я иногда


Не спрашивай за что: просто дыши

                                                      Человеческое тело постепенно опустело —
                                              вот летишь ты прямо в ад, на молекулы разъят.

        Ещё читай, где жизнь твоя твоя: вся эта кровь, все кости, вся семья,
         все эти птицы, ангелы и рыбы, весь этот сумрак, взятый напрокат
                 у часа, о котором говорят учебных мух летающие глыбы.

        Ещё читай, где ты не одинок: сейчас возьмёшь и сделаешь стишок:
«Недлинный свет сквозь ромбы и квадраты в окно окна попал на потолок*,
                                что арлекин, верней — его заплаты...»

           Ещё читай, где станешь исчезать: на родине, которая тетрадь,
            которая горячая бумага... скорей сюда! — она вот-вот сгорит
           и умерший язык не оживит Кастальская расплавленная влага.

__________________

* Об этом см. Набокова, дружок.


Орфографический минимум

                                                            Ивану Ахметьеву

Акация, хочу писать окацыя,
но не уверен, что возьмут
ломать слова, когда канонизация
литературы, где людей живут.

Не пушечный, хочу найти подушечный —
мне сильно видно на глазах:
успенский мышечный и ожегов макушечный
в отрывках, сносках, черепках...

Под лестницей-кириллицей скрипящею
перилицей могу уметь,
пока ходящею, шипящею, свистящею
я отвечает мне, что он ему ответь.


ТЗС

                    Простой механизм семантический
                         собрал человек семитический.
                                      Но мимошагающий гой
                                         его опрокинул ногой.

Первый лотман наблюдает,
как второй его читает.
Лотман лотмана поймал —
денотат ему сломал.

Лотман злится, лотман плачет:
свет — не светит, знак — не значит...

— Тыкай пальцем наугад,
починяя денотат!


Посвящается: Борису Поплавскому

                                                                           Всё, что Орфей пел в аду,
                                                                                       было издано в раю
                                            под грифом «Для служебного пользования».


I

Говорят у реки, убежавшие из дому, дети:
— Мы нашли человека, нам больше не страшен Христос!
Лучше будем плясать на простом азиатском рассвете,
чем в Европе вечерней готовиться к боли до слёз.

Из Италии пишут: — Мы только осколки Адама,
любим видеть картины, красивое в книгах читать,
на бессонницу рая мы спящих друзей не меняем —
искалеченных статуй у нас никому не отнять!

— Умер, умер язык, — чёрный Пушкин смеётся лукаво, —
силы русских теней ни за что не вернутся в слова:
покажи им ЯЗЫК! — и пойдёт сладковатая слава
от иглы в голове, если это вообще — голова.

II

Я живу золотую Европу —
                        города в элизийском дыму,
но заглядывать Шпенглеру в жопу
                        посоветую я никому.
Потому: что мы прежние люди,
                        держим камни в родном языке,
а короткая память о чуде
                        не дороже синицы в руке.

Спящий Ницше читает каноны
                        над впадающей в Лету рекой
и светлей, чем глаза на иконе,
                        Божьих сумерек летний покой.
Но пока виноградного цвета
                        Дионис не измерил зрачком,
говорим, говоря до рассвета
                        о невидимом доме своём.

Я люблю как зовёт себя птица
                        на краю оглушительной тьмы,
и домой не берусь торопиться
                        из моей мягкокрылой тюрьмы.
Потому что: мы бывшие люди,
                        прячем камни в ещё языке
и недобрая память о чуде
                        нам дороже, чем ангел в руке!


* * *

От русского русское слышать приятно.
Оно и понятно, хотя непонятно.
Но ладно, душа, расскажи как хотела,
чтоб тело души наизусть уцелело.

Душа-то хотела, да ей непривычно,
не страшно нельзя, но почти необычно
услышать одно, а расскажешь — другое,
не слишком совсем, но слегка неродное.

Меняется делаться главное что-то,
не просто всё это, а то-то и то-то;
и я понимаю, что я понимаю
не то, что понятно, а что понимаю.

Какая, соратники, хилая почва,
из шахт мусикийских неточная почта!
Какие, болельщики, наши нагрузки,
нам речью прочесть не бывает по-русски!

Вотще мы хлебали кощеево семя,
нам сдвинут живот и отвинчено темя.
В расстрелянной чаще, в намыленной роще
не нужно почаще, не можно попроще.

Я вышел в большое и в тихую рыбу,
в почётного пробу, в печатного глыбу,
но нет мне учёбы и нет мне совета —
за что из меня получается это.

Я русскую руку рукой пожимаю
и душу сказать по руке отпускаю,
по поводу смысла, по памяти слова...
Но знаю — надолго не будет такого.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service