Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Сергей Пичугин

РЫБА ВЕРЁВОШНАЯ,

пестрядная, с проволочным каркасом-клетью,
       косичками, колдунчиками, дверкой в брюхе
                     и батутом внутри;
за какую провинность её угораздило попасть на штырь
      с моторчиком и вращать себя на манер карусели,
                      развлекая детвору?
Мамы помогают малышам взобраться по лесенке, отворяют дверку,
     а они боятся, тянут за руку, но — обвыкают,
                                                            и вот уж прыгают внутри клети на батуте, как сердечки,
                                                            тутти и вразнобой, вперемешку с надувными шарами,
                                    резвятся: мама, мама, ещё!
                          а мамы болтают между собой, и как тетери, ничего не слышат,
                          балясы точат - о портнихах, что молочко бы на рынке купить,
                                                     пока не замёрзло, картошки парной из мешка,
                                                                      и рады, что рыба трудится у них за спиной,
                                                                                  мелькая махалкой, —
это пустота, пойманная сетью, видя, что деться ей некуда,
надела узлы, невольки, мотню, стала зримой,
    лыбится алыми клеёнчатыми губами,
            шнурованными вервью;
её крутят впроголодь: дома — дымы — дома,
    коптя — шумеря на длинных зимних поземках;
                                                                она пучится в мир, по много раз в день живородит
                                              глазастой детворой, ногами вперёд вываливая в сугробы;
они тянут друг друга волокушей, за руки-ноги по снегу
                                                              и снова сердечками скачут на батуте,
                                                                                       под небом веретённым, зоревым;
если прыгнешь сильнее — тебя станет двое,
    а может, выскочит шар, золотой или серебряный,
            отразится от сетки батута два-три раза и — исчезнет,
но никто не увидит этого, потому что смотрят — не туда,
       и многое, многое им неразличимо;
взор заиливается, взрослея, или уходит вглубь,
     природно чистый, и там живёт,
а вовне ему всего-то труда — видеть,
      как детворинки разбегаются, скользя по чёрному ледку,
                                    пунктирно, с вихрями измороси вослед.
Темно, пивные кладут жолтые светы в снег;
     дверь скрипит, выпуская питуха;он идёт винтом,
             обымая воздух,
                                                       падает, пытается встать,
                             но земля уходит наискось из-под ног;
он пробует ползти,
                                         корябает пальцами подмоченный наст,
потом засыпает,
                      свернувшись сопливым зародышем,
                      чёрной буквицей в топлёном снегу,
                               вроде греческой лямбды;
                                                   вот Е — старушка-нищенка в коконе из старых шалей,
                                                              в прозрачной ладошке — медяки, покрытые снегом;
бомж в подвале на трубах отопительной системы, —
                                                   это Ж, но протяж-жнее, с опавшими конечиками, —
                                                              убили свои, — спиртик не поделили;
и всё это буковки лишние,
   город выбрасывает их за ненадобностью,
              из других составляя слоги, слова,
                                                 обращая их друг другу, питает их,
                                                            кажет им дурилки картонные,
            любуется обратным смыслом,
а прямого он и не знают —
             жить, чтобы питаться?
                                   питаться, чтобы жить?
Только рыбу не задуришь, не окрутишь, она сама себе на уме,
     намагниченная жаждой, держит в башке линии магнитные,
                атлас течений и глубин,
         сама зреемо, град кромешный вращает вокруг пуповины;
и вот жизнь городская течёт тебе навстречу грязевым селем,
     она войдёт в силу и слижет тебя,
                    или, раскатывая привычно, свернёт в козью ножку,
                           выкурит и отстрелит окурком,
                                                и ты не успеешь почуять Нечто, как молодое слово
                                                                        меж нёбом и языком, округлое, сладкое бремя:
всё - недаром, недаром,
и жизнь — не сестра тебе, не озноб вдохновения
         и даже не соитие с языком родным;
ты сам должен стать ею, многими жизнями, мирокольно,
     испытывая её, пропитаться ею до глубины,
          чтобы узнать — что ты есть, понять — 
                       она никогда не повторится,
                              а потому — не напрасна;
так рыба призрачная, забытая всеми, теряет чешую и кровь,
                  сочится ворванью в сугроб,
и, когда подцепят крюком каркас её,
                                                                     обглоданный атмосферой,
     она отслоится,
                                    никем не видимая, ударит хвостом
и уйдёт в пучину,
     чтобы ни одна нога
                 никогда не касалась дна её.


НА ОСТАТОК

... а всё оттого, что какая-нибудь штучка открепилась
                 и болтается просто так, без присмотра, — 
       левая перчатка, потерянная в самом конце зимы — 
                сунул мимо кармана, по рассеянности,
                     на сыром солнечном ветру,
               она торчит на штакетине пальцами вверх, 
     осталась правая, выбросить жалко, а куда её?
Или ветхие качели на ветке клёна, в старом дворике
      с множеством пахучих поленниц,
 затрапезными автомобильными креслами с драной обивкой,
             кошками всех мастей;
качельки водит ветер, туда-сюда, от зимы до лета,
        размышляя от лености: качнуть ли ещё? 
В траве — брелок со ржавыми ключами — чьи, от чего?
        А я сам — 
                            от чего, когда дрожа, волнуясь, пишу второпях,
             пропускаю, путаю буквы, — значит, верно, нашёл!
Шлейф «Лаймы», пряный запах шоколада,
      ноги сами ведут вдоль его густой сладости,
по Мирной, Свободной или Революционной, -
         смотря откуда дует ветер; 
а на перекрёстке — вечный броуновский старик,
                       так и не выбродивший себя, и ему всё труднее
 переставлять ноги в тугом ветру,
                  а мелочи обступили стайкой цыган,
                               тянут за полы, перетолковывая,
и скоро мир уменьшится до маленькой прогорклой комнаты,
        в которой книги всех времён и народов высятся со всех сторон,
 грозя сомкнуться над головой, обрушиться, погребая,
 и, беспомощно озираясь, ищешь крупное, потерянное внутри,
        но там — тишина, а вовне попадается всякая мелочь:
               монетка с гербом полустёртых колосьев,
                  полированный срез минерала — опал? халцедон? 
                     старая лупа в латунной оправе — ну что ей увеличивать?                                                     
                       пишущая машинка, внутри мохнатая от пыли, и ещё -
                              прядка младенческих волос, завёрнутая в тряпочку,
               обрывки примет, вроде: в эту зиму снега вдоволь, значит...
                           или: розовые облака на закате — это признак... 
                                проточные грёзы, прививки чужого зрения и вкуса, и — 
                                           слабеющее, ненужное слово;
      как полюбить этот возраст забвения,
             перебирать бумаги, вспухшие фотоальбомы, слезливо зр-я-ще,
                        а губит это оторванное, выросшее «Я», — 
                   оно расселось, как соль, посреди кислоты и щёлочи
 и пожирает изнутри, и что-то там не совпадает, отслаивается,
          и ты лежишь на простыне, как горячий иероглиф, 
                меняющий значения от «дайте пить» до «замерзаю»,
                      и слышишь, как в капельнице истекает время, 
а вспомненное поражает ясностью,
                     как твёрдые знаки и нули на рычажках старой машинки, 
                                     где удар ещё силён;
           детали жизни то западают, то выскакивают,
                       прорывая пелену забытья:
часы, тикающие на мёртвой руке, — как его звали?
          маленький городок в панораме танкового прицела — 
                     Германия? Латвия? Украина?
             тонкое, зелёное пламечко, и кто-то розовеет внутри;
 размагниченный, так бы и млел, нежился, сгорал в этом жару,
                 не слыша запахов мочи и лекарств, в пеленах беспамятства,
                           в слабеющем «братушки, любите друг друга», 
а когда заснёшь, наконец, — проступят первые знаки будущей жизни,
                        и поднимется, и зашумит лес сновидений,
                                                           в котором нельзя развести огня.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service