Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Катя Капович

* * *

Зашкаливший луч в неумытом окне,
без стрелки минутной лицо циферблата,
Васильченко входит в седьмую палату,
она умерла в ноябре.

В руке её пачка ненужных колёс,
привычно расчёска торчит из кармана.
Теперь она ходит бесшумно средь нас,
и это уже почему-то не странно.

На завтрак пшеничная каша и чай,
концерт по заявкам из радиоточки.
В сравнении с пятой всё это цветочки,
как кто-то из ихних недавно сказал.

Там окна на север и музыки нет,
оттуда в смирительной робе сермяжной
тяжёлого психа вели в туалет,
и он улыбался отважно.


Памяти Костюжен

Хорошо поработали днём тунеядцы и психи,
бурелом на участке собрали, костёр развели.
Вместо тихого часа смотрели, как мечутся блики
за окном отделения, прямо под цифрою «три».

Где ты, племя моё, бестолковых отбросов тусовка?
Начинается осень — пора собирать бурелом.
Завтра выйдем пораньше, спросонья ступая неловко,
и такой марафет, разогревшись, везде наведём.

Может быть, наши зыбки ряды, но бездельников нету.
пошуруем граблями и чисто помашем метлой.
Разлетаются красные, жёлтые листья по свету,
на осеннем ветру не сгорает костёр золотой.


* * *

С неизменным орлом на берете
тихий троечник Гриша Хартюк
застрелился в чужом туалете,
получивши повестку на юг.
Повалялся в больнице, не умер,
пуля-дура прошла стороной.
Так и ходит в пробитом костюме
одноклассничек с жизнью двойной.
То ли в стоики на фиг податься,
то ли в циники на хрен пойти,
вопрошает он россыпь акаций,
зажимая дыру на груди.


* * *

Снится мне осенний лес упрямо,
книжный рынок, листьев тарарам,
где за полтора «декамерона»
шёл с довеском синий Мандельштам.

Хмырь в очках подбросил для баланса —
не иначе тоже был поэт —
сборник Вознесенского, и клякса
от дождя упала на пакет.

Не учи, учитель расставанья,
как брести листве наперерез,
вспоминая мёртвых трав названья —
мы уже прошли сквозь этот лес.

Скрылись чернокнижники в осинах,
а когда оглянешься во сне,
топчут ноги смёрзшийся суглинок
в сторону Котовского шоссе.


* * *

Краснопёрый панк и девочка с приветом
мёрзнут у газетного ларька.
А на днях здесь псих шмальнул из пистолета
в бывшего совка.
Не убил, a так, оставил след на горле,
с тротуара шлангом смыли кровь.
В небесах летит пустая колокольня.
Вот и вся любовь.
Скоро будут танцы с пивом, с коноплёю,
четверо подвалят из метро.
Я глаза закрою и опять открою —
на дворе темно.
У ларька пустынно шелестят газеты,
разбрелись, куда глаза глядят,
панки и менты, и только чьи-то кеды
на столбе висят.


* * *

Надев с утра боксёрские перчатки,
завкафедрой с угрозой шёл к «камчатке»
с цитатой Хайдеггера на уме,
который сам, нацистская скотина,
в порыве философского зачина
над бойней рассуждал про бытие

и время. Вот тогда б сорвать с гранаты
предохранитель и за все цитаты
наставникам и родине воздать.
Бац — и в куски огромный синий глобус,
завкафедрой, разладившийся робот,
встаёт с колен, но падает опять.

Гуляй, камчатка, по сырому лету,
кради в ларьках вино и сигареты,
завкафедрой не встанет из огня,
не будет первомайских демонстраций,
а будет площади свободный панцирь
и много-много света из окна.


* * *

Как я помню светло кривоногий лес,
где урок стрельбы по фанерным чуркам
проводил военрук (прозвище «отец»)
с неизменно прилипшим к губе окурком.

Этот старый хрен, отставной сапёр,
афоризмами сыпал, что твой Суворов:
для бойца, учил он, война не спорт,
а проверка на вшивость, а кровь и порох.

Я глаза закрывала при слове «пли»,
выпуская из виду кружок прицела.
Деревянный приклад при стрельбе с руки
отдавал в плечо, и плечо болело.

Осыпались гильзы к моим ногам,
но в фанерных кругах не оставив бреши,
улетали пули на задний план,
где незримый враг отступал в орешник.


* * *

На пустыре за домом — ничего,
высоковольтных проводов цикады
трещат под синим небом высоко,
бумажный коробок плывёт куда-то.

Куда я? Впрочем, вспомнила, куда.
Иду к метро встречать чету из Риги,
и в голову приходит ерунда,
что это — как начало новой книги.

Прикупим в 7/11 еду
и лимонад на восемь оборотов.
Кратчайший путь меж точками в аду,
как старожил, пройду меж огородов.


* * *

На замке продмаг. Плывут плафоны
в лужах, когда красный Кадиллак
вырезает фарами зелёный,
жёлтый мрак.

Почта, CVS, бензоколонка.
Что тебе, свободный пешеход
светофора мокрая зелёнка,
перекрёстка каменный баркод?

Ты пройдёшь в намокшей куртке мимо
сквозь названья улиц навсегда.
И в гармошку сложатся незримо
эти декорации тогда.


* * *

В большом тагильском гастрономе «Труд»,
где хлеб вонял конфетою «Русалка»
и в кубиках чернел куриный суп,
пила и я когда-то минералку.
Жуя свой бублик, выходила в сквер,
спал работяга — мера всех скамеек,
горел листвы прощальный фейерверк —
и что сказать? Я не жалею.

Сниму очки. Внутри зияет мир,
тяжёлый город из угля и кварца.
Обеденный кончался перерыв,
по сути, так и не успев начаться.
С «Тройным» мешалась «Красная Москва»
в битком набитом розовом трамвае.
Не зря светло горела голова,
всё видя, ничего не понимая.


* * *

Спустили светомаскировку
на окнах в книжном магазине,
и менеджер, нажав на кнопку,
врубил прозрачный свет в витрине.
Он вышел через задний дворик,
где я на ящике курила,
завёл свой ржавый мотороллер —
ночь менеджера растворила.

И сразу сделалось безлюдно
под небом во дворе казённом,
а за стеной ежеминутно
ещё звонили телефоны,
ещё летали трубки где-то,
бубнил автоответчик что-то.
Вдруг поняла я: счастье — это
когда неполная свобода
становится свободой полной,
а ты сидишь в ночи жемчужной
и коньяком полощешь горло,
и ничего тебе не нужно.


* * *

Когда ты умер, старый наш будильник
сошёл с ума и по ночам поёт,
как бы забыв, что в спутанной пружине
на самом деле кончился завод.

Мне видится житуха в новостройках,
в окне пустырь несвежей белизны,
поодаль неразгаданным кроссвордом
какое-то строенье без стены.

Итак, тень фонаря бежит по кругу,
январь, февраль, вприпрыжку март хромой.
Мы так любили в этот год друг друга,
что просочились в мир очередной.

Там было холодно, слетали с циферблата
бумажные вороны по гудку,
на корточках курили два солдата,
бутылка между ними на снегу.

Легко принять за чистую монету
и это вот движение руки,
когда, отбросив наспех сигарету,
сжимаешь пальцами мои виски.

В другой зиме, в день встречи на перроне,
где проводница в снег сливает чай,
возьми моё лицо в свои ладони
и больше никогда не отпускай.


* * *

Этот сложенный криво, кое-как, наугад
заводной механизм
любопытный сопляк раскурочит до плат —
тут и сверзится вниз
ломовое его же, в неказистом пальто
существо без числа.
Но велит уже серое дней вещество
закусить удила.
Закусить удила и назад не смотреть,
а придёт банный день,
в душевой перед зеркалом душу раздеть,
воду лить на мигрень.
Тогда Шестов, помножен на Ницше, взойдёт
из кости черепной
там, где на шестерёнки разобранный год
прозвенел надо мной.


* * *

Автомат без трубки телефонной
летней теплотрассы на краю
освещают жёлтые плафоны
в капиталистическом раю.

Замолчал отбойный молоток,
из ворот идёт вторая смена.
Вот и всё, и гаснет городок
с окнами из полиэтилена.

На лесах качаются огни,
маркером написана жилплощадь
поперёк стены. И дождь полощет
полинялый флаг страны.


* * *

Когда мозгами растекусь в склерозе,
когда застынет рот в кривой гримасе,
ко мне вернётся август в госпромхозе,
где вахту мы несли на нефтебазе.

Бывало, ночь ещё лежит в посёлке,
а мы уже выходим на развилку,
одетые в казённое с иголки,
как десять экземпляров под копирку.

Там гнили под землёй резервуары,
мы их с тобой на глаз калибровали,
смотрели по ночам свои кошмары.
Запомнились отдельные детали.

Для простоты прикрытое рогожей
сортирное очко в районном клубе.
На десять душ в обед — всего пять ложек,
которыми ловили рыбу в супе.

Я вспоминаю первую получку,
у зданья сельсовета водокачку,
где ты опохмелился злополучно,
единственные джинсы перепачкав.

Возьми на память чёрные брикеты
прессованного южного мазута.
Возьми из рук моих всё это
в обмен на темноту оттуда.


* * *

В ту осень я работала у "Свеч"
в начальной школе для глухонемых,
чьи голоса не связывались в речь,
хотя и походили на язык.
Но это был язык другой, чужой,
неведомый учителям. Слова
рождались в носоглотке неживой
и в ней же усыхали, как трава.
Я на доске писала алфавит,
смотрела, как они читают вслух,
как судорога лица их кривит.
Но, видно, есть на свете детский Бог.
И он их вёл проторенным путём
зыбучими песками немоты
туда, где осыпался Вавилон,
чтоб азбукой набить пустые рты.


К другу

В Петербурге мы сопьёмся снова,
начиная у Казанского собора
и кончая, где нальют без слова
и отпустят спать без разговора.

В Петербурге мы сопьёмся. Даром,
что ли, там при жизни жил учитель
и когда-то с Женькою на пару
там тебя забрали в вытрезвитель.

А когда вернули на поправку,
на обритой голове твоей
старая соскальзывала шапка
и на лоб съезжала до бровей.


Опыты

Приделай к воздуху мотор сенокосилки
и крылья мельницы, заглохшей в прошлом веке,
и ты получишь ангела в пробирке,
как сказано в одной ацтекской книге.

Смешное чудище, сородич динозавра,
фанерный ангел на ногах неровных,
тебя я водворю в такое завтра,
где вещи наконец антропоморфны.

И ты взлетишь над снежною землёю,
над контурною картой континента,
над неподвижной синею рекою,
шуршащей за спиной, как изолента.


* * *

В Новой Англии как-то зимой
укатал меня жизни каток.
Захотелось встать к миру спиной,
плюнуть, но замерзал мой плевок.

Я читала студентам азы
русской грамоты. Их было там
трое в классе, и русский язык
в сон склонял их по всем падежам.

Встав лицом к неумытой доске,
отвернувшись от спящих голов,
я в своей гефсиманской тоске
не тревожила учеников.

Пусть, считала, немного поспят,
потому что не мелом сухим —
а и впрямь писан вилами сад
за казённым окном раздвижным.


Хроника

В январе наш лендлорд из дурдома вышел
и засел во флигеле, запер дверь.
По ночам он что-то такое пишет.
На дверную цепочку посажен зверь.

Одичалый, нечёсаный зверь, который
и во мне, и в тебе, и уж точно в нём.
С той поры, как он въехал во флигель, шторы
я стараюсь задёрнуть и лечь ничком.

И когда я ночами сижу на кухне —
притворяюсь то мухою у свечи,
то летучей мышью, глаза округлив,
то ещё чёрт-те кем, в ком душа молчит.


Перекур

                                   Филиппу

Когда спичкою чиркает в марте гроза
о пустой коробок небоскрёба,
на другом берегу закрывает глаза
телебашня, глядящая в оба.

За окном телебашни простой инженер
тоже трёт переносицу пальцем
и не видит пылающих в небе химер
и реки уползающей панцирь.

Всё никак нам не встретиться под колпаком
молодого дождя, даже взглядом,
потому ли, что я близорука, что он
равнодушен к небесным цитатам?

Он к работе вернётся, наденет очки
после маленького перекура,
и никто не рассмотрит под увеличи-
тельной лупой сутулой фигуры.

Но, поэт, дармовое твоё ремесло —
не чтоб хлеб добывать на чужбине,
а воспеть красоту там, где нету её,
никогда не бывало в помине.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service