Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Мария Каменкович

* * *

Ржевка, Гражданка и Пискарёвка!
Проржавевший скарб
                  раскладываю с тоскою.
Здесь душа глядит сиротливей и обречённей,
чем в иных угодьях земного шара,

но бряцает на мне ваша ржавая цепь,
                  всё равно что на том
одичалом призраке,
                  спятившем от тишины в пустом
родовом поместье, а ныне сарае под
аммофос и шифер, с видом на край болот,
затаивших куски арматур в глухом рукаве,
старых шин остатки в сырой траве, —
(поле, кто усеял?! — ужель меня...)
— И за лесом ночей неведомых два огня, —

хочешь — плачь по ночам у школьного у крыльца,
хочешь — сядь на бетонную глыбу и жди конца,
хочешь — встань, и прочь;
                  но тогда звонок прозвенит,
и бетонную глыбу трещина прозмеит,
сухо выстрелив; и на воде болот
превратится случайный след в неразменный лёд.


* * *

Век ли мне вопрошать, не выслушивая ответа,
Налагая на голос разума — вето?
Пустоты выносить придирки, её попытки
Заполнять себя моею виною? искать подпитки
У неё же, прикидывающейся щедрой,
Приспускающей шаль с плеча, чтоб казаться Федрой?
Надоели мне эти сплетни, придирки, шашни,
Неспособный окончиться завтрашним день вчерашний,
Всё из прошлого тянущий старые сопли, вещи,
Отношения, спутанные в зловещий
Узел, склеенный прочной слюною чёрта,
Не имеющей на земле аналогов; ночью чёрной,
У забора, у вод канала, под тенью Спаса,
Век ли мне сознавать — такова специфика часа,
Разливанная формула здешней души, втихаря ревнивой,
Но идущей на всё; как жаворонок над нивой,
Распевает она, сирена, в глуши болота,
И велит мне ждать — не случится ль ещё чего-то?
То ли дождь золотой, как прежде, в закат прольётся?
То ли враг с мировой придёт? То ли друг вернётся?
То ли знаки дня обернутся Господней фразой?
... Пролети над этим лесом, душа, над овощебазой,
Над каналом, храмом и кладбищем с черепами,
Где у каждого третий глаз; невидимыми стопами —
— Словно здесь ещё не случилось всего, что можно! —
— проберись к ней в блиндаж, оглядываясь тревожно,
отыщи там зайца, в зайце — яйцо, в яйце — передатчик,
переставь там внутри какой-нибудь проводочек —
пусть вещает на Галлию, Дакию: их забота!..
И тогда — свобода, слышишь? Приём! Свобода!


* * *

Когда цветут орфей и эвридика,
Когда горит за рощами заря,
В таинственных лесах Твоих, Владыка,
Душа блуждает без поводыря,

За соловьём стремя слепые очи
И отражая рыжий месяц в них, —
И много скрыто в дебрях белой ночи
Обителей для избранных Твоих.


Голоса уничтоженных и убитых

                                         Каменные диковины —
                                         Великанов работа...

                                                     «Руина», древнеанглийское стихотворение

Голоса уничтоженных и убитых,
Изгнанных из мироздания
Подобны звёздам на вечном крыле ночи,
Небу, которое в полдень от нас сокрыто.

Запертые в одном пространстве
С уцелевшими и палачами,
Мы повязаны с ними единым страхом,
От которого вы навсегда освободились.

Вечная ваша память,
Приснопоминаемые отцы, братия и сёстры наши, —
Кто мы без вашей дружбы и ваших песен,
Кто мы — без дыма ваших пожарищ и ваших пирушек?

Как нам без вас говеть? Как жить? Мы ничего не знаем,
Ничего не умеем и не понимаем,
Словно Офелия, похоронившая десять тысяч старших любимых братьев,
Что ушли из мира на полуделе и полуслове!

Я трепещу, лечу, на ветру сгораю.
Я поднимаю чашу на вечной тризне.
Кто-то поёт: «Я ещё не жил — и вот умираю,
Но никогда ещё так не жаждал жизни».

Сколько их — воинов, братьев, — от коих в мире
Только эта жалоба и осталась?
Все народы и нации — тысячерукие гекатонхейры,
У которых обрубков больше, чем рук. И приходит старость,

А гекатонхейры, забыв обо всём, что знали
Отвалившиеся и обрубленные руки, впадают в детство.
Я несу вашу память, как зачехлённое знамя,
Не касаясь пером запечатлённой дести,

Ветви выкорчеванного леса раздвигаю, не видя:
Немудрящий дикарь у останков великой расы.
Как оробевший сакс, вхожу в покой, где звучал Овидий,
И нахожу на цветном полу обломок вазы или остов кирасы...

Нет ключа у меня к развалинам чудотворным,
А они молчат, предавая то, что в них обитало.
Опустелый облик пространства оказывается притворным,
А потому, как делал и сакс, я б его заселять не стала.

Я бы не реставрировала руин, а строила рядом,
Напоминая себе о том, что явилась в мир на излёте —
После великих, и крошкам с трапезы должна быть рада,
А не своё малевать на фресках Буонаротти.

О голоса уничтоженных и убитых,
Голоса, живущие в мире лишь как возможность слова!
Стих иногда совершает таинственные кульбиты,
Натыкается на препятствия, чувствует сталь засова,

Лезет куда-то в гору, поёт о том, чего нету
И никогда не будет — или, быв, оборвалось;
Всё вслепую. Вопрос — по какому свету
Странствует он, — и это не та ли волость

И не тот ли заоблачный край, где, незримы, бродят
Ваши тени, формулы ваши, собой его населяя?
Может быть, голоса ваши в наши писанья входят,
Невоплотившимся и небывшим их усиляя,

Превращая стихи в невиданные гибриды —
Хвост одного, а тело другого роду,
В корабли, нагруженные голосами умерших и убитых,
Что, тяжело качаясь, бортами зачерпывают воду —

Слева — этого мира, а справа — уже другого:
Антиматерия и материя в тесном сплаве...
И возвращается изгнанное, и наполняет слово,
И совершает в безвестности то,
                                                          чего не свершило в славе.


Читая воспоминания Марины Малич

Как по левую руку да от Литейного моста
уж да как пробоина в нашей подводной лодке —
дырка в ноль, в никуда, и хлещет вода:
шесть крестовских месяцев Даниила Хармса.

Как он там умирал и умер от голода,
воздух и разорвался.
Разорвалась и ткань времён,
а мы-то себе живём
и дудим себе на его дудке,
весёлые идиоты.

А когда мы учились в школе —
специально ездили к этой невидимой дырке: смотреть салют.
А дыра молчала,
забиралась в рукав,
исподволь облучала,
исподлобья смотрела: кто это такие тут.

За спиною Финляндский вокзал и броневик, на котором Ленин,
и ЦК Комсомола, где нужно знанье Устава.
Впереди, по левую руку, сплошной Пелевин,
то есть хрустальный мир, то есть Расстрельный Дом, и Дом Писателей — справа,
впрочем, он скоро сгорит,
и с мо́ста видны мосты,
а по левую сторону, сзади, кирпичневые Кресты,

а над ними тучи, как провода, обвисли...
Но минута — и строятся башни,
и флот плывёт по Неве.
«Разбуди меня, сильного к борьбе со смыслами!»
А не хотите ли сзади бутылкой по голове?

Флот плывёт, уплывает от набережной Дворцовой
прочь, в нездешнюю высоту, — от воды свинцовой,
покидая обетованный, убитый город,
не желая в этом городе больше смотреть салют.

Мы — заткнём эту дырку тряпьём,
мы — привычные от начала,
нас рябая заря на руках качала,
и в Музее Октябрьской Революции (справа, подальше) с экскурсией привечала.

Мы-то, может, и вылечимся.
А вот нынешние далеко не уйдут.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service