Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Евгений Филимонов

Вступление во Франкфурт

Когда мы вступали во Франкфурт далёкой весной,
был вечер сквозной, перекрещенный фарами в дранку.
Колонной сплошной, словно фарш бесконечный, мясной,
— вот так мы вступали во Франкфурт, вступали во Франкфурт.

И, этим сплошным людоходом к обочине смят,
ярился нам вслед и рычал отжимаемый транспорт,
когда мы вступали во Франкфурт в тот памятный март,
когда мы кишкой бесконечной вползали во Франкфурт.

И веял сырой ветерок из опаловой тьмы,
и нёс над толпой перезвон по возможным утратам,
и я растворён был в реке одинаковых «мы»,
и чудилось мне, что обратно не будет возврата,

хотя впереди над колонной, в скрещении фар,
парил, словно блик, через годы рентгеновский снимок,
где мог различить я, всмотревшись, свой будущий фарт,
друзей очертанья, любимых — реальных и мнимых,

и — если напрячься — возможно бы, я разглядел
скопленья разлук и невзгод, мне пока неизвестных,
и стало бы ясно, что Франкфурт — ещё не предел,
что Франкфурт в судьбе моей вовсе не худшее место!

Мой жребий тогда приоткрылся, как веер из карт,
но я был наивен, не верил ни фарту, ни в карту,
когда мы вступали во Франкфурт в тот памятный март,
когда мы весной отдалённой вступали во Франкфурт...


* * *

Бывает иногда, я вижу будто въявь, сквозь полный благоют и общий марафет:
шталфюреры СС, как чёрная пиявь, витают над страной в крылатых галифе,

ощер из черепов на проплетях кокард, и марширущих прущ по крупам хорони,
и выхлестную длань, и Барбароссы старт, просевшего гузном от грыжущей брони,

повисельную стерь во затхую живой в грязницы гаубийц, в прицельное очко,
крематери детей, и сатаниска вой, и орган убия со спусковым харчком,

воссущие смеречь любские закрома, под жим прозектора, вскрывая голутьму,
и полую луну, сходящую с ума от танца лебедей в смертеющем дому,

и выскалы сирен; и рукопашню жён, ногих отроказниц раскравленные врозь —
вот что бывает мне, когда я погружён в небытие, что бысть могло, но не взялось...


В концлагаре Назарет

Затемно спрыгнешь с нар, выглянешь из окна:
здравствуй, холодный март, серенькая весна!

Меж ледяных кулис месяца бледный чёлн;
ежели смотришь ввысь — значит, не весь заключён.

В концлагере Назарет есть карцер и лазарет, и склад непрожитых лет...

Здесь всепогодный дождь, здесь межсезонный снег,
но если чего-то ждёшь — значит, не вовсе зэк.

Шли трудовой поклон свету родных долин —
образ твой, отдалён, стирается там, вдали.

В концлагере Назарет вышка как минарет и дефицит сигарет...

Ночью в морозный прах зво́нок затворов клац,
и стынет в прожекторах оцепенелый плац.

Под вешней луной томись, письма читай меж строк,
тогда не возникнет мысль, что жизнь — это тоже срок.

В концлагере Назарет год за́ два идёт, нескор,
и всё черней на заре проволочный узор.


Соплеменник

Был похож он и на зэка, и на австралопитека;
что-то вякал, что-то мекал недогрызок человека.

Обесцвеченной породы, как животное пещеры;
набок свёрнутый при родах, меж ушей лоснился череп.

Он шмурыгал нос обвислый, он вращал гляделки-бельма
и свои четыре мысли излагал хренораздельно.

Омерзительно обыден, ублюдительно бездарен —
— перл развития увидев, дарвинизм отверг бы Дарвин.

Увидав, как он на пузе пятернёй скребёт по шерсти,
от беспочвенных иллюзий исцелился б Чернышевский.

И, узрев его из чресел воспираемый мясисто... —
— всяких мыслей о прогрессе б устыдились прогрессисты!


Завод «Промкабель»

Там, где у города в печёнках завод «Промкабель»,
заплесневелая речонка плетёт зигзаги.

Везёт усталая клячонка бидонов штабель
там, где у города в печёнках завод «Промкабель»

Завод «Промкабель» как короста, свербит, неистов,
трамвай звенит за поворотом своим монистом.

Его монисто и серёжки, цыганский бубен
оправлю шарканьем подошвы о сходни буден,

пройду под дымкою нечёткой к знакомой бабе,
там, где у города в печёнках завод «Промкабель».


Праздник в Эммаусе

Христос в Эммаусе! Забудем свары, кляузы
и осквернённую супружнюю кровать;
спрячь, террорист, свой неизменный маузер —
— Христос в Эммаусе! Давайте ликовать!

Свет озарил всю нашу жизнь короткую,
кто впал в столбняк, кто повалился ниц...
И вот банкир целуется с сироткою,
а Муся-бандерша разогнала девиц.

Христос в Эммаусе! Достоин благодати ли,
иль только отпущенья и поста?
А тати, лицедеи и предатели
спасаются в отхожие места!

Христос в Эммаусе... И даже кто незрячий —
— прозрился и уверовал — он есть!
Спешите граждане, успеть бы встать с карачек!
Христос в Эммаусе! Он не навечно здесь...


Песнь о Потопе

Пришёл патриарх с заседанья, не чувствуя стоп,
на внуков, резвящихся около, глянул осенне.
"На завтра, — сказал он жене, — назначают потоп,
и ведомость нужно составить достойных спасенья.

Присядь-ка со мной. Ты, сноха, на минуточку выдь.
Есть мненье такое в верхах о любимом народе,
что было бы лучше его вообще утопить,
поскольку народ в этом виде и на фиг не годен.

Как рыбы в ухе, проварились, погрязли в грехе,
ударились в пьянство с развратом, в постыдное скотство,
муссируют слухи и верят любой чепухе,
плевать им на принципы наши и на производство.

Разверзнется небо, и грянут ручьи с вышины,
смывая в тартар преисподний постылых уродин...
Тем временем мы, дорогая, с тобою должны
путёвку дать в жизнь настоящей, приличной породе.

Придёт этот день. Наше судно волна занесёт
в грядущее царство добра на верху Арарата!
Мы спустимся с трапа на землю и глянем с высот
на прошлое наше, где мы бедовали когда-то...

Без кровопролитий и слёз обошлось, без войны.
Решали верха — а они, как всегда, неподсудны.
Чего же ты плачешь, старуха, ведь мы спасены!
Готовь домочадцев. Смотри, вот билеты на судно".


Письмо архангелу Гавриилу

Архангелу Гавриилу пишу — ветеран труда,
о всяческих недостачах послание сочинил;
писательство мне немило, и если берусь когда,
то, значит, нельзя иначе, архангеле Гавриил.

Давно нахожусь в отставке, не занят и не женат,
готов за любую малость поднять ветеранов рать,
но безответны главки и несокрушим сенат,
лишь в небеса осталось плакаться и орать.

Пойми, до чего мы дожили, ежели до сих пор
кладут требуху в котлеты, а мясо крадёт мясник!
Удобных скамеек нету, а как нам прожить без них?
Куда пойти молодёжи, кроме как под забор?

Блуждают слухи понуры промежду широких масс:
министра взяли в оковы, с ним девок целый загон,
захлял источник культуры, и полон пивной лабаз,
мерзавец наш участковый, ему не сносить погон...

Архангелу Гавриилу от ветерана труда:
Ты вникни в эти заботы, народный архангел наш,
ведь непосильно чернилу выразить иногда,
нужон здесь до чего ты, надёжа наша и страж!

В подкормку чужим народам обозы ушли добра,
запущены наши пашни и не хватает благ,
простаивают заводы, к тому же из-за бугра
властитель ихний продажный показывает кулак.

На пастыря враг настукал, как будто он для подруг
на деньги честных трудящих везде понастроил вилл.
Пришёл дознаватель с сукой и нюхали всё вокруг,
возможно, чего обрящут, архангеле Гавриил.

Ударь с небесного лона по ихним тупым мозгам,
чтоб воротили рожи на опыт чужих земель!
Везде разврата салоны, и столоначальник хам,
и некуда молодёжи, кроме как на панель!

Да будет сигнал засчитан, архангеле Гавриил!
Шипит мировая нечисть, и бряцают господа,
но мы под твоей защитой, под сенью могучих крыл,
и твёрдо за всё отвечу я — ветеран труда...


На реках Вавилонских

Под сладкий бздынь украинской попсы
сидели мы на реках Вавилонских,
страдая, как и наши праотцы,
от проявлений идолопоклонства
и чуждых веяний. Сухие русла рек
под маревом полуденным дрожали,
и мимо брёл какой-то человек,
тащил под мышкой тяжкие скрижали,
и мы при виде этого заржали:

— Скажи, отец, ты от низов? Едва ли,
не дотащить оттоль столь тяжкий груз...
Да, по всему видать, ты ненормален,
раз подрядился в Киевскую Русь
доставить пуд очередных скрижалей!
Сядь, отдохни от подвига, чудак,
послушай, как поёт Марыля Хряк...

Но пешеход с досадой отвратил
свой потный лик от праздных лежебоков
и, по всему видать, настроен был
брести куда-то далеко-далёко...
А текст прикрыл! Так кутают тротил
подалее от бдительного ока!..

И тут наш табор, дружно взбеленясь,
вскочил на ноги и орал, как резан:
— Постой, подвижник! Если не для нас
свод заповедей, стало быть, исчез он
из нашей жизни ввек! На руслах рек
сухих как нам прожить, о человек?
Ну, подскажи, что делать нам, учитель?

А тот рукой махнул — да что хотите! —
и скрылся меж палаток и телег.


Западные люди

Западные люди родятся в целлофане,
женятся по факсу, умирают в срок...
Западные люди — не то что мы с вами,
они для нас типа стерильных недотрог.

Западные люди для нас вроде судей,
они нам арбитры от Колымы по Псёл,
и чего неладно — замечено будет
(а у нас неладно почти что всё).

Западные люди точны в еде и в блуде,
повсюду там серверы, миксеры везде...
Это мы шуруем, как слон в посуде,
западные люди — они не те...

Нас за то лишь терпят западные люди,
что качаем нефть им; за лес, да за газ.
Западные люди не очень-то нас любят.
Мы, по правде, тоже не любим нас...


Моему городу

Город мой серо-лиловый, крупнопанельная гать,
стоящий доброго слова, раз больше нечего дать!

В далях твоих цвета стали нынче петлюровский флаг,
тучи над городом встали, не разойдутся никак...

Нынче мне можно признаться, ты ведь мне это простишь?
В дружбу столетних акаций верилось трудно, и лишь

после известных знамений, после нежданных невзгод,
ты мне доверчиво — «Женя!» — выдохнул в нынешний год.

Знай же — что дальше ни грянет, бомба рванёт, или мор
от разложившейся дряни твой обезлюдит простор,

в вены ль тебе записная сволочь запустит крысид, —
— ты позвони мне. Я знаю слово, что нас воскресит.


Луна и нарком

Из высочайших царствий,
чуть серебрянкой тронув,
в скверике Луначарском
Луна чарует клёны.
Искоса, словно Саския,
стан изогнувши лирою,
медного Луначарского
взглядом чарроризируя.

На пьедестале барски
извалян Луначарский
в позиции полусидячей
над книгою — не иначе
задумался (верный признак)
о судьбах соцреализма...
Но галочий скоп, мослы деля,
выгваздал лоб мыслителя,
поэтому лик наркома
выглядит незнакомо.

Пируют, не понимая,
как тяжко наркому в мае!

В прозрачном лунном сопрано
лень полусонной нимфы.
Луна напевает: "Странный
выбрали псевдоним вы"...
Она говорит: "Луначарский!
Вы, вроде б, из янычаров;
сверкните клинком изогнуто
и в Совнарком, инкогнито:
"А ну, выходи, кто сдуру
взялся стеречь культуру!"

В мареве белых вишен
нарком сидит, неподвижен,
но где-то внутри, как от чарки,
весьма разогрет Луначарский.
Цитатой или цикутой
он бы сразил нахалку,
но боязно почему-то
и почему-то жалко.
На эти подколы, просьбы
бросить бы ей что веское
(неважно и то, что бронзовый,
что сердце холодной железкою),
грубое, словно жернов,
чтобы зашлась в истерике...
Но — до того волшебно
в пристанционном скверике!

Ах, этот майский воздух,
так незабвенно тёрпкий...
Аукают тепловозы
у сортировочной горки.
Между стволов в подмазке
(мадеполам по-майски)
парами ходят в парке
девушки-луначарки...
Помедлит Луна — и снова
флиртует с бывшим начальством...

Ах, как прекрасно весною
в скверике Луначарском!


Мыльный пузырь

Разрисован и вызлащен
улетающий шар,
дар натуры немыслящей
и затей малыша.

Из пластмассовой мыльницы,
из купели чудес
будто ангел умильности,
возлетая, воскрес,

отрицающий начисто
банно-прачную брать:
коль родился сиятельством,
для чего же стирать?

Будто за ухо выволок,
невесомы как сон,
из утробности выварок
и распутства кальсон

искромётные истины
под младенческим лбом,
утопая в немыслимом,
уходя в голубом.


Фигура Памяти

Фигура Памяти состоит из нескольких частей:
из дальней, ближней,
а также части, недоступной обозрению.
Она изваяна из бесплотного материала —
— дымчатого, подвижного, газообразного,
временами обретающего невероятную твёрдость.

Фигура её подобна статуе Свободы,
но, из-за чрезвычайной высоты, невозможно разобрать,
что там у неё в руке — скипетр, авторучка или же плод,
например, прозрачное розовое яблоко незапамятного лета,
омытое ливнем столь давней грозы,
что её уже изъяли из всех архивов метеосводок.

Фигура Памяти озвучена
и снабжена разнообразными запахами;
во избежание иллюзий,
индуктивных наводок, вдвигов сознания,
пьедестал её обнесён чугунными цепями,
тяжко провисающими из пасти гранитных львов,
которые, в свою очередь, что-то мучительно напоминают.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service