Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Освобождённый Улисс

Современная русская поэзия за пределами России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Дмитрий Бобышев

Три ноктюрна

1. Ночь Иллинойская

Не вечер: череп дня, и месяца, и года.
Повысыпало звёзд, а Сириуса нет...
Но вылез Орион. Он в яме небосвода
запястью мёртвому наблещет на браслет.

На целый клад, на склеп и труп насветит
владелице нагих над нами нег,
Америке небесной, где все эти
понасорили скопом на ночлег, —

сюда сойдясь, — цари, чудовища и птицы,
намусорили — чем? — своими же костьми...
И Хартiю таких, как подписи, петиций
шлют кверху, ветхие ночами и денми.

Их смерть нежна, напоминая вечность
и даже чем-то — жизнь.
Развоплотясь в лучи, расчеловечась,
взошли... А вышло: это ж низ.

В овраге воздуха — сокровища и падаль,
а вот и — Сириус (как мы сумели без)
берёт своё сверло, гробокопатель,
и выковыривает из бездн...

...Минтаку, Альнилама, Альнитака
(аль в списке что-нибудь не так?)
он посвящает ей, чуть выпуклее мрака,
красавице, чей светится костяк.

Её — по рыхлой черни — оттиск торса
с хребтиной Млечного Пути,
сияя судорогой, к полюсу простёрся
уже неплохо заполночь, к пяти.

По жилам, но не кровь; — долготы льются;
в торосах — ледовитая рука;
приподнято плечо Аляской алеутской
чёрно-прозрачного материка.

Сосцов её: Соединенны Перлы,
(верней, разъяты) в крапе звёздных карт...
Их полушария с ложбиной прерий
кладоискателю и — открывать!

Он был готов распеленать початок,
но это — Юкатан... А там, на страже тайн —
Плеяд стожарые печати...
Хотя и узок, а закутан стан.

Стан узок — статны в тех широтах бёдра,
где слишком Южен Крест,
где самая-то Амазонка бреда:
предутренних и мутных грёз.

А ей — пускай; всё это — можно...
Вот и Дракон обвил веретена́
чилийских голеней. Скалиста ножка,
что трогает: студена ли волна?

Извне мерцая нам (неужто мимо?) — стелла:
земное, впитывает прилипанье глаз...
Они — её заляпывают тело.
На то и жизнь — космическая грязь!

...А встала, ясная, зарозовела
и в голубое мясо облеклась.

2. Затмение

...И днём приходит гневное, ночное,
клокочущее: — Что-то тут не так, —
неправедно, неверно учинённо!..
От человека — тень, от света — мрак.

От птицы больше остаётся — в Бозе,
где вьётся визг, и свист — широкоуст;
но здесь летун лежит в парящей позе
и в оперении, а череп выпит, пуст.

Я этого стрижа в сияньи вижу, в нимбе
вкруг мёртвой голой головы.
И меркнет небо в полдень, ибо
он — весть о всех: — О горе нам, увы!

Он карликом, летучим нибелунгом
себя лучистой гибели обрёк:
на солнечный пойдя осадой, лунный
свет застит свет, а льва — единорог.

Но те-то там, тотемы, зодиаки
и светочи очей, а тут, смотри:
не то чтоб гром, не то чтобы во мраке,
но нечто тихое увечится внутри.

А что и вне, в на целый Свет размахе,
в пространстве душится глухонемом, —
так это давится душонка в страхе,
и ёжится её крылатый гном.

Он, видно, и лежит пооколу от окон
на белом гравии (догадкою ожгло),
что мчал от сумерек, и с гиком, и к Истоку
сверкающему, — а влетел в стекло.

3. Комета

Кто световую арию поёт,
как бы лучом крича, и даже резче, пуще —
кто Солнцу-льву заглядывает в рот,
о небо личико расплющив?

— Да, это та, которая, в кой век,
из галактического фарса
влетает как-то каблуками вверх,
неважно, лишь бы не сорваться.

Всей гривою огней — назад, от скул —
с какого блеска этот слепок,
которому планета, что — ау? — аул:
скопленье искр, гнилушек склепа...

— От неотмирных тел звездо-богов,
что числятся вверху под номерами, —
дошвырнутая весть, взглядо-огонь,
сестра тому, кто в камне умирает.

Он вправду гибнет, человеко-град...
О, если бы в секунду световую
миг мрачный обратить, пустить назад,
гранитному, не дать исчезнуть вскую!

Ведь мы вошли, как известь, в мысль о нём,
в те несколько фасадов, два-три шпиля,
взывающих: спасти. Не то — спалить огнём,
к нему весь мир пришпиля.

И тут-то грудью и в — не знаю что — кишлак,
в полуподвал, в подслеповатость Рая,
она выматывает пук светящихся кишок,
себя о сорный воздух раздирая.

И леденит извилины сквозняк,
в умах напечатляя мету,
опаснейший хвосто-крылатый знак,
зрак мрака, самопальную комету.

И вот, мы ждём: с уже заумных сфер
сошедшая для дела злого,
жуть-птица, полу-Люцифер,
не свалится ль огромным словом?

Да, свето-вопль, и — тоже — пыл,
и вид, внезапно грянувший и грозный, —
пророчество о нас:
— Мы — пыль,
пыль, ставшая на время грязью.

— Все тусклые, мы перетрёмся в смерть,
по делу нам и почесть, да и впору...
Но будет впрок: после-последний свет,
когда орбиты рухнут в прорву.

Проглотит медленно-немотный взрыв
и всех, и вся, и деву-взрывоносца,
пустой припухлой вечностью покрыв.
Но с надписью «конец» она вернётся.


Товарищ-генерал

Что Жуков? Жуть:
            всем — гроб!..
                                   А этот — генерал:
Пётр, понимаешь, Григоренко —
не на ура, а крепости бравал
            (или — бирал?),
и не от турков — грекам,
от нелюдей — и — только человекам
            давал! Вот был:
                                   за дело — горлодрал...

Товарищ: и —
            ни свысока, ни вверх,
и, нет, не аты-баты,
                        а:
                                   воитель,
сидельник за других, товарищ-человек —
хоть орденно-медальный пересверк
            уже не озарял тюремный китель.

И — точка. Тот! За скиф, за: -ских!
            евреев и татар.
А то:
            в
                        тартарары за справедливость, —
в тотальный таз ли,
            тир ли,
                        бар, —
где доктором бодается комар,
            в бедлам, —
                        где аттестат на вшивость.

В: куда-то, где Макар
            гонял теля:
в: почти — скотоприёмник под Чикагом...
Где галилейно-круглая Земля...
            Смерть о него споткну-, спотклась
                        легионерским шагом.

            Взводный, давай, запевала, нишкни!
            Ржавый, а ну, диссидент, подтяни...


Холмы иные

Гор не было. А были взгорья.
Скорей — холмы...
И электричку не святой Георгий
прокалывал из тьмы.

С Финляндского, считай, вокзала
она, скорей сама,
стреноженную тьму пронзала,
и — стенала тьма.

Морщило сырым и бурым
огнём — окно;
луч по нахмуренным фигурам
плыл розово-темно.

И, хребтом дракона,
рукой подать, а далеки,
назад скакали заоконно
то Кавголово, то Юкки.

Дух влажной шерсти, нет — вигони,
попахивая, плыл,
и пол в полупустом вагоне
передавал моторный пыл.

Хотелось: лета на пригорках
среди курчавых рощ
в овражных Мустамяках, Териоках,
чтоб хрущик сел на хвощ.

Там — пропащую подругу
надеялся найти,
жить в бедности, снять в доме угол.
А всё — не то, не те...

Нашёл... Хотя — потом. Хотя — другую,
сам за моря уплыв.
Стал вроде гуру:
совсем заважничал, увы...

Но, проезжая Массачузетс,
остановил кабриолет
на миг. И, вглядываясь в чужесть,
установил, что в мире нет

того, что не случилось прежде.
Всё — было. И — холмы,
и та же в них надежда брезжит,
и брызжет свет из тьмы.

Хребет земли, зубцы дракона,
пригорки и бугры,
где листвой кучерявится дреколье,
и тянет прочь из игры.

Неужто повтореньем тошным
в следующем краю,
и даже за — увижу то же:
в Аду, в Раю?

                        — В Радо-Аю!


Константинов № 8

...Ли смерть? — Никто не знает...
Вернее, знает всяк: близка.
И каждый трепетает
                        (я слово позабыл,
но и забытое, оно питает)
при мысли, близкой у виска.

При мысли тягостной,
                        совсем свинцовой...
Здесь это просто разыграть
с Калашниковым или Смит-Вессоном.
— Скажи: как те-то узнают,
                        который — эмигрант?
— Как не узнать? —
                        Костюм перелицован,
глядит как новенький,
                        а пра — налево, глядь.

— Звучит как девушка.
                        Недёшево. Не давши.
Кому какое до (ре — ми) всех этих дел,
Когда не то что музыка, но даже
душа зашлась — то дрых,
                        то грохот одолел.

Ты помнишь «Русскую рапсодию»,
                        Будашкин?
А что-нибудь ещё ты написал?
Хотя бы для себя,
                        хотя б поддавши, —
какой-нибудь такой-сякой ли псалм?

Псам всё под хвост!
                        Вот у меня такое ж
адажио: и — не в струю, не в ось...
Порою что-нибудь отколешь —
дивишься опосля:
                        куда, откуда этих свойств?
— Ах, кореш!
Так, понимаешь ли,
            неладно всё сошлось...

И, главное, для ча?
                        Гноятся чаевые
у полового под полой.
Но он не замеча...
                        Ет, не. А замечали б вы ли?
Ли б, да. И были б счастливы порой.

Жизнь возвращается
                        опять на кру́ги...
Но если даже просто на круги́,
то — колеи, колёса и подпруги
не сходятся.
                        — Ну, что тут скажешь, други?
Сказать же — всех обидеть.
                        Не моги!

Вы все обкрадены. А я, хотя и тоже,
зато увидел мир.
                        Местами он неплох,
но только надо слишком лезть из кожи...
Не правда ль, — не для нас, Володя Блох?
— Да знаю, с нами бы построже, —
да видно, для чего-то
                        Бог сберёг.

А вот однажды на подъезде к Риму:
Рим-Сортировочная,
                        щебень, шпалы, Рим-
Навалочная проплывает мимо
лачужно-будочно и косо-криво,
и надпись на одной
                        мы со Славинским зрим

хибаре: Константинов № 8.
— Как ты сюда попал,
                        в какой курсив
бюрократический внесён
                        (или не вписан вовсе),
волчице титьку укусив?

Приносят в Рим железные аорты
провинций и столиц живую кровь...
Второму-то не быть, —
                        к чему ещё четвёртый?
И Константинов здесь
                        возвёл непрочный кров.

Есть дом, а остальное — ересь,
                        и — всё.
И я — себе — на ста путях изверясь:
— Как много весей в мире,
                        градов, сёл,
а дышло упирается в Медведиц!
— Скорее б ты уже осел...

У зверя ведь — нора,
                        хлев — у скотины.
Но тянет душу дальше протопоп
(неистовый скиталец нескостимый),
пока и в самом деле —
                        брык, и в гроб.
— А вы, Будашкин, Блох,
                        Славинский, Константинов, —
что скажет корешу
                        ваш разномастный скоп?


Гость

В ночь сороковую был он, быстрый,
здесь, — новопреставленный певун.
Рыже на лице светились искры,
стал он снова юн.

Стал, как был, опять меня моложе.
Лишь его вельветовый пиджак
сообщал (а в нём он в гроб положен):
— Что-то тут не так!

Мол, не сон и не воспоминанье...
Сорок дней прощается, кружа,
прежде, чем обитель поменяет
навсегда, душа.

Значит, это сам он прибыл в гости,
оживлён и даже как бы жив.
Я, вглядевшись, не нашёл в нём злости,
облик был не лжив.

Был, не притворяясь, так он весел,
так тепло толкал в плечо плечом
и, полуобняв, сиял, как если б —
всё нам нипочём.

Словно бы узнал он только-только
и ещё додумал между строк
важное о нас двоих, но толком
высказать не мог.

Как же так! Теперь уже — навечно...
Быв послом чужого языка,
в собственном не поделиться вестью!
Ничего, я сам потом... Пока.

                                                   Шампэйн, Иллинойс, 
                  28 января — 8 марта — 11 апреля 1996


Жар-куст

Был сахарным тот клён.
            Стал — пень трухлявый.
Не украшал... И на хозяйский вкус
был тамариск (а пень — ему оправой)
посажен прямо внутрь. И вырос куст.

И зимами, что тут сквозят недлинно, —
в извоях вся, суставчата, как свих,
вершинится кленовая руина
зигзагами ветвей, на вид — своих.

Но не былой осанистый рисунок,
а по изломам древних свастик, дуг,
вот что в себе таит индейский сумак:
стрелец из них нацеливает лук.

В засаде скрыт, и не один, конечно...
Зато, когда весна берёт своё,
на каждый сук садится наконечник,
и набухает почкою копьё.

Удары бьют, но не наносят раны.
Наоборот, как бы родясь из них,
вылазят на глазах, нежны и рваны,
охапки листьев, трижды разрезных.

И дальше распушась (ни пня не видно),
накапливают летом ярь и яд.
Тут их курчавость, что на вид невинна,
кого не соблазнит? А ведь — грозят...

И осенью — вдруг из зелёных кружев
как палевым и жёлтым полыхнёт!
Ещё бы — прошлогодний клён на ужин,
чей без остатка тук сжирает тот,

куст, опаливший выступы предметов
вокруг себя, кто сам пунцов бывал,
кто делается в ржави — фиолетов,
а в пурпуре ущербном — пылко ал.

Тот жар (тот — куст!) влезает яро в око,
зеницу злыми спектрами свербя,
протуберанец в глаз вонзив глубоко...
— Кленовый прах, не помнящий себя!


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service