Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Антологии
TOP 10
Стихи
Стихи
Стихи
Сокращенный вариант романа Л.Толстого «Война и мир»
Стихи
Стихи
Стихи
Стихи
Визуальные тексты
Стихи


Инициативы
Антологии
Журналы
Газеты
Премии
Русофония
Фестивали

Литературные проекты

Нестоличная литература

Поэзия и проза регионов России напечатать
  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  
Я и смерть

Александр Попадин

В воде черти, в земле черви, в Крыму татаре, в Москве бояре,
        в лесу сучок, в городе крючок: лезь к мужику в пузо: там оконце
        вставишь да и зимовать себе станешь.

В.Даль. Пословицы русского народа, т.1.

        От станции Нет в направлении станции Да вышел велосипедист, неся на плечах свою несравненную машину. Рядом с велосипедистом шел человек с секундомером в руке, шел и мерил секунды. Наверное, это был секундист, да-да, или часист, нет-нет, скорее суткист, а по совместительству за 40 рэ еще и годист (теперь за 70 минимум).
        Раз-два-три, раз-два-три, прошли они некоторое время. Секундомерщик смотрит на свой секундомер и видит, что он остановился.
        — Стой! — кричит он велосипедисту, — стой, у меня секундомер остановился, надо стой! — И, чтобы велосипедист не убежал, откручивает одно колесо (переднее) у велосипеда. А велосипедист не останавливается.
        — Ну и ладно, — уже спокойно говорит секундер, — пошли, с колесом можно. — И они идут, клубя дорожную пыль ногами.
        Раз-два-три, раз-два-три! — и секундист вдруг замечает, что колесо в его руках уже не круглое, а квадратное. Не колесо вовсе, а квадрато.
        — Стой! — кричит часист, — стой, сукин сын, не видишь, что ли?! — и, чтобы велосипедист не убежал, отвинчивает у велосипеда руль и несет его под мышкой, как бы чего.
        Велосипедист, однако, идет дальше, но и часист, приобретя руль, успокаивается и идет тоже дальше, и они вместе идут дальше.
        Дальше. Велосипед, дист, секундомер, часист, и под мышкой и в руке.
        Раз-два-три... Часист уже настороже, уже оглядывается:
        — Ну? Ну?! Ну?!! — звякает рулем о квадрато, но ничего не происходит.
        Подходят они к некоему пункту. Домик, окошко, усы.
        — Эй! — спрашивает часист у усов. — Это Да? Пункт Да?
        Усы отставляют чашку с чаем.
        — Это пункт Но, — отставляют чашку с чаем усы.
        Пока велосипедист отдыхает на скамейке, часист тайно меняет стоячий секундомер на идучий и прячет в карман, ухмыляясь: Но! Но!...
        Велосипедист отдыхает.
        Наконец снова в пути.
        Раз-два-три, ти-ти-ти. Суткист смотрит в секундомер — ай-яй-яй, мы уже опаздываем! надо прибавить, — смотрит на велосипедиста, смотрит — а того как такового нету. Вместо него как таковые идут и опаздывают усы, несут чашку чая на длинной одной руке, а стоячий секундомер в другой руке, толстой и короткой. Длинная длиннится, короткая коротится.
        Вот те раз!
        — Вот те два... где?! — хочет закричать суткист, но не кричит, так как усы последовательно и логично достигают железнодорожного перехода.
        Фу...
        Раз переход, то надобно переходить, оглядев головой направо и налево, а потом отдохнуть. Направо пусто, налево свободно, рельсы иссизо блестят, как дулы орудий, товарищ полковник, как дулы орудий.
        — Подожди... Это же станция, на ней положено железнодорожно станцевать!
        — Вот те три... — говорят усы, присаживаясь на вороненую сталь и прихлебывая, и секундомер в чашке растворяется как сахар.
        Годист глядит на чашку. Ужас, ужас поднимается в годисте, словно вода в подвале, проникая в поры, сосуды, артерии годиста, и наполняет его, словно бы надувной тещин плоский нос. Вот такой. Плоский рельеф годиста наполняется носом, глазами и остальным телом. Страх — преотличнейший скульптор, товарищ другой полковник.
        — Подожди! Да подожди! — кричит обратно годист, хватаясь за подбородок своего лица. — Ведь это же я! Я!
        Кроме разве что звука «я», я издаю этим криком слабый ветерок, затухающий постепенно, планомерно, так что это уже и не ветерок вовсе, а так, шорох воздуха, движение пыли по дороге.
        — Вот те три! — повторяет тоном судьи чашечка в руках усов. — Где ж ты оставил свой велосипед? Кого ты измерял часами? Отвечай!
        Я судорожно разеваю рот, бросаю квадрат колеса, пыль поднимается с дороги, никуда не убежать. Осталось на самом дне! — пронзает меня мысль, пронзает наспех и насквозь, навылет и наверняка. Чай плескался на самом дне и равен был глотку, весь чай = одному глотку, мой чай — его глотку...
        Чашка в руках усов сжалась, втиснулась в открытый усатый рот, словно паровоз в тоннель. Железнодорожный рельс задрожал. Усы потянулись, допив, задрожали тоже, загрохотали, сначала — издалека, потом — нарастая — раззз, дваззз, блиижжжеееее, тррииииззз, тытытутуууууу! — налетел поезд — стой, стой, он еще не налетел, сто... Но вот он уже налетел — нет, еще нет, стой... — нет, всё, налетел, загрохотал нестерпимо и жутко, и я загрохотал вместе с ним, и поезд все мчался, ухватив мимоходом мои часы и растягивая до рези до невозможной мои с часами отношения, — пока они, как резинка, не лопнули, хлестнув по лицу мягко и стыдно, будто трусами... Время медленно отодвинулось, пространство плавно ушло в сторону, а я остался стоять между ними.
        Издалека, из самого-самого далека — мы ведь его там оставили! — глядел в мою сторону велосипедист. Окошко станции Но обрамляло его спортивную голову; тельного цвета скамейка прислоняла к себе несравненную колесную машину, и малые колебания воздуха засыпали пылью следы. Пылью, похожей на великое множество точек, поставленных в конце обычных разговоров о смерти, — бесчисленных разговоров со смертью.


  предыдущий автор  .  к содержанию  .  следующий автор  

Об антологии

Все знают, что Россия не состоит только из Москвы и Петербурга и что русская культура создается не в одних столицах. Но откройте любой общероссийский (а значит — столичный) литературный журнал — и увидите, что российская провинция представлена в нем, что называется, «по остаточному принципу». Эта книга — первая попытка систематически представить литературу (поэзию, короткую прозу, визуальную поэзию) российских регионов — и не мертвую, какою полнятся местные Союзы писателей, а живую, питающуюся от корней Серебряного века и великой русской неподцензурной литературы 1950-80-х, ведущую живой диалог с Москвой и Петербургом, с другими национальными литературами со всего мира. Словом — литературу нестоличную, но отнюдь не провинциальную.

В книгу вошли тексты 163 авторов из 50 городов, от Калининграда до Владивостока. Для любителей современной литературы она станет небезынтересным чтением, а для специалистов — благодатным материалом для раздумий: отчего так неравномерно развивается культура регионов России, что позволяет одному городу занять ощутимое место на литературной карте страны, тогда как соседний не попадает на эту карту вовсе, как формируются местные литературные школы и отчего они есть не везде, где много интересных авторов...

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2022 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования


Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service