* * *

В окно —
где утро цвета цинка —
ты отвернешься, не спеша...

Вдоль позвоночника — ложбинка.

Словно вдоль финского ножа.

* * *

Цепную жизнь пройдя наполовину,
пёс перегрыз, как пуповину, цепь.
Он понял цель.
И окунулся в степь,
влача себя по сумраку равнины...

C тех пор ты спишь тревожнее и реже.
С тех пор тоска под ложечкой сосёт:
всё слышишь в темноте железный скрежет —
твой пёс,
как пуповину,
цепь грызёт.

* * *

Заблудишься в ясном небесном лесу.
И пристальной женщины имя забудешь.
Но будешь для неба
соринкой в глазу.
И больше никем ты для неба не будешь.

Набрякнешь грозой на краю тишины...

Помянут, как звали...
И счастливы будут
под пристальным небом просторной страны,
где кроме тебя
никого не забудут.

* * *

У этого лета какой-то в мозгу перекос —
как бритвы отточены крылья июльских стрекоз.

Запомнил твое, обращенное к небу, лицо —
стрекозы мелькнули у горла —
и дело с концом.

Разумнее в книги уткнуться, полоть огород
и, под ноги глядя, в эпохе нащупывать брод.

Но линии левой ладони замкнулись в кольцо.
Запомни меня —
я к тебе запрокинул лицо.

* * *

Мы напуганы страшными снами.
Чьи-то чада напуганы нами.
Но такою жестокою явью
нас никто до сих пор не пугал.

Говорят:
«Собирайтесь, ребята».
Говорят:
«Оправданий не надо.
Нам плевать, что вы не виноваты.
Мы тут все, — говорят, — ни при чем».

* * *

Ущербный месяц осветил,
смакуя колорит,
как средь России
крокодил
в канаве сточной спит.

А может, это человек —
не разглядеть лица.

Ущербный свет.
Ущербный век.
Ущербные сердца.

* * *

Открыли ставни.
Вот и жизнь прошла.
Прошли дожди.
В лесу вспухают грузди.
Как серафим,
пропивший два крыла,
кружит над полем гулкий «кукурузник».

День будет жарким.
Будут пчелы ныть.
И те, кто был любимыми оставлен,
поймут, что ничего не изменить.
И свет зажгут.
И вновь закроют ставни.

* * *

Бог умер.

...а вход в цветущую сирень
  чернел готической калиткой.
  Как будто выключить утюг
  забыл Создатель, умирая...