Нестоличная литература, , Поэзия и проза регионов России

Уфа
Башкортостан


Владимир Глинский

Карта

На моей стене — голубой квадрат,
загадочно заляпанный пятнами материков:
неведомый мне художник перемешал краски,
помахал кистью, а затем махнул рукой —
Да будет так!

Знающие люди говорят, что моя комната
и все, что я вижу из ее окна — находится
в этом квадрате. В пяти сантиметрах от Москвы,
в тридцати от Магадана...

И тогда я понимаю, почему я не бывал в Чикаго:
мой шаг излишне широк — я шагаю даже за полюс,
а, впрочем, грех жаловаться — я доволен:
комнатный «Полюс» выкачивает лед свой
из пластмассовой скважинки под сердцем Африки.

Я рад, что спасаю ее банановые пальмы,
таким образом, от замерзания.


Манок весны

Веселый радист, поющий во мне, для меня
Морзянку птиц, режущих перьями холод.
Я знаю — это Хозяйка капризной погоды
Спустила псов на тропу войны.
Охота на птиц. Я в ней — охотник, манок,
Я — жертва манка,
Поющего чужой полет, во мне, для меня.


Гамлет

Так жаждется оцепенения у будки. Псиной у моста,
В грязь, в оттепель так хочется проснуться,
Словно бы в тепле и не был от рождения,
Что отдало меня тебе вовек, о будка! Наш спаситель
Хоть и не хотел, но тянется душа тревогой волосатой
К полосатой робе.
Так нас утешь под Гомелью кобылой в ковыле,
Откобелись от пуза до лодыжки,
Спасенной мрачными водами Стикса взамен
Ненужной головы. Спасибо.
Хочется уснуть и видеть сны.
И в полусне с собою полудохлым положить
Отары девичьих сердец, что блеяньем своим
Меня сведут подале и подоле, по воле
Нужд их, наконец.
                 И так, сползая в полутьме к низам,
Хлебнуть, повеситься и видеть сны
Цепочкой выскользающих событий, и не взвыть — лизнуть
Доящую ладонь, и с сухарем в зубах под гнутый серп Луны
Нырнуть, пусть рубит горяче́е. Уснуть... и видеть сны
В дрожащем зеркале глазницы одинокой унитаза.
Люби меня, растрепанная мать,
Всей глубиной усталого погоста.


Незабываемая встреча кота с ливерной колбасой

Печальный господин в белых перчатках,
Уронив усы, уставился в ливер.
Я бы сказал, что он — крепко задумавшись,
Когда бы не явное наличие придатка
В виде хвоста, чей презрительный выверт
Исключает его из разумного мира.
И белая перчатка перевернула ливер,
Брезгливо звякнула грязною миской,
До смерти напугав старого таракана,
Решившего вдруг, что власть изменилась...
Но в кухню шагнули разбитые шлепанцы,
Голос сверху пропел: «Зарраза!»,
И руки ткнули печального господина
Носом в столь отвратительный завтрак.


Баллада

Рыжебородый чужеземец, приехавший издалека,
Подарил тебе дивный гребень —
Олень, горделиво склонивший рога
Под водопад
         тяжелых кос моей богини.
И под вечер, распродав товар, он зашел к тебе
Посидеть, испить вина, рассказать о стране,
Выпавшей из лап Большой Медведицы
Аляпистым платком туземки-модницы
На спину многогорбого верблюда,
Под тяжестью который пал грядою гор.

Много покружила над потерей Медведица
Пока платок не придавила крепость,
Брошенная сильной рукой народа,
Журчащего железом в тигле низины.
В крепости люди вымостили площадь
По болоту из белого камня.
И на ней каждый вечер поклоняются в храме
Черной Собаке,
             умеющей включать звезды.
И небо ссыпает драгоценную дань на золотое руно,
Лежащее перед конурой Собаки,
Умеющей хранить молчание, когда
В городские ворота проходит Ночь.
И тогда золотой рожок Охотника объявляет
О начале игры, и прячущийся достает из тайника
Божественные крылья из перьев и воска.
А люди одевают доспехи, закрывают ворота,
И разжигают костры...
А утром в них догорают крылья.
И смелые люди расходятся по домам,
И пьют за победу над имевшим крылья.
А побежденный на честно заработанный золотой
Греется вином во славу Собаки,
Не дающей загнуться под забором от голода.

Так говорил чужеземец с бегающими глазами, не хмелеющий от вина.


Полдень. Грязь. Ноябрь

Отставной бригадир промышляет разбоем,
Сын его в дряхлой телеге обозной
Чеканит ордена с шикарными усами
Милого папаши, вышагивающего изгоем
С бригадным глухим барабанщиком
По большим дорогам истории.

На обочинах скользко и полно усопших,
А в горизонтах глупо и бессмысленно
Ютятся золотые в карманах прохожих,
Лениво напрашиваясь на выстрел.
С лица мамаши, прикорнувшей на облучке,
Разлетаются к югу косяками морщинки.
«Да будь вы счастливы!» — кричит. При случае
Грозит указательным крючком мужчинам,
Коими всегда исполнена дорога.
Пьющим пиво, помахивающим бутылкой
«Будь... счастливы,» — свистит вежливо гаррота,
«Будьте покойны,» — уточняет пуля.
И с каждой потерей нас становится больше,
И с каждым трупом понятнее вроде,
Какой момент истории хлещет из глотки
Юнца, распластанного в колее обоза.

Так клинопись сапог на белом мраморе дороги
Телеграфирует воронам паденье храма Хаммурапи
На кучи прелые навоза.


Пророки

                            12. Елисей же смотрел и воскликнул:
               отец мой, колесница Израиля и конница его!
               И не видел его более. И схватил он одежды
                                 свои, и разодрал их на две части.
               13. И поднял милоcть Илии, упавшую с него,
                   и пошел назад, и стал на берегу Иордана.

                                                            4-ая книга Царств

И можно биться головой о стену,
Можно разбить (голову или камень),
И можно
        спуститься с горы и бросить
Толпе пророчествующих:
«Я убил Его. Нате!
И вот я стою перед вами.
Побейте меня камнями,
Если есть закон и есть судьи».
И вот я сижу на камне,
На котором я убил Его,
И пью воду, которую пил бы Он.
И не знаю теперь, кто я?
Ибо я родился, а Он — умер.
И кто вправе судить новорожденного?
Что ж, можно биться головой о стену,
И можно разбить (голову или камень).
И сказать пророкам:
«Был Илия на горе. И забрал Господь Наш, Яхве,
Илию к себе в золотую телегу.
Говорил мне убогому, Бог Мой, Яхве —
Иди к этому дерьму, наделенному языком,
И будь ему посохом на пути ко Мне».
И кто мне скажет: «Ты убил Его?»
Никто...

И, значит, можно биться головой о стену.







Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service