Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Михаил Лаптев
На краю речи
Предисловие к публикации М.Лаптева

13.03.2008
Арион
2000, №4
Досье: Михаил Лаптев
        Место Михаила Лаптева (1960—1994) в поэзии скорее обозначено, чем определено. При жизни он активно предлагал свои стихи в разные издания, но печатать его начали — и то чуть-чуть — только в последние годы жизни; тогда он стал известен более-менее широкому кругу. Будучи домоседом, он практически не выступал публично, зато вел переписку со множеством литераторов-сверстников из разных городов — это и было его участием в литературной жизни. В поэзии своей Лаптев пробовал разные пути — что, на мой взгляд, сыграло с ним злую шутку: те, кто его печатал, отбирали близкое себе, и Лаптев в разных публикациях оказался разный. После смерти публикации были редки. Прошло несколько вечеров поэзии Лаптева. Разрозненные подборки, отзывы, статьи и воспоминания существуют частью в Интернете, частью — сами по себе, в полузакрытых для посторонних архивах. Его реальное присутствие неадекватно явлению.
        Когда мы познакомились осенью 1984 года, в литературной студии Ольги Татариновой, его стихи почти не выходили из привычного круга подражательства. Только в качестве объектов анализа или критики выбирались не традиционные в ту пору Пастернак, Мандельштам и Вознесенский, а совсем другие персонажи: Вагинов, ранний Заболоцкий, Ходасевич. Я полагаю, тот период был для него определяющим: «альтернативное» направление русской поэзии стало ориентиром. И определило его собственный голос.
        Впрочем, восприятие поэзии 20-х было для Лаптева середины 80-х не столько объектом подражательства, сколько изучения: казалось, увлекаясь то одним, то другим персонажем, он пробовал их на зуб. И к нему могут быть отнесены слова Ильи Кукулина, сказанные о группе «Полуостров», в которую Лаптев входил: «Традиция существует отдельно, как уже рассказанная история. Это история не про меня. Чтобы было про меня, нужно создать свой язык из ее переставленных кусочков». От написанного им в ту пору веяло, по собственному выражению Лаптева, «неосознанной, жизнерадостной корявостью новаторства».

        Я — хан прижимистой Москвы.
        Колодец снов — ноябрьский вечер.
        И помню ужас, пьяный, вечный
        И материнский вздох листвы.

        Или так:

        Под мотив хлорофиллогенеза
        Два бухгалтера вниз головой
        В преф играют с дьячком из железа,
        Упакованным в картон с головой...

        В те времена все, кто вскоре оказался в центре свершающихся в поэзии перемен, еще варились в собственном соку маленьких групп и кружков. Направление, в котором он сам намеревался двигаться, Лаптев назвал «ассоциативизмом». Вряд ли этот термин можно раскрыть детально, да может, он и не был со всей ясностью им определен. Но представление о том, что за ним стоит, дают хотя бы такие строки:

        Ночь вырастает из спины,
        Корнями рвется из ключицы.
        Вечерний разговор сочится,
        И волки в липу влюблены.

        Собственная позиция в литературе казалась Лаптеву очевидной, и он искал единомышленников. Он даже выдумал литературное братство, члены которого должны были приветствовать друг друга словами: «Здравствуй, брат! Писать очень трудно...» Та же потребность в общении с близкими по духу двигала им и когда четверо (позже — пятеро) совершенно разных по творческой стилистике авторов объединились в литературную группу «Полуостров»: сближало ощущение того, что надо делать, остальное было неважно.
        Он был человеком литературы. Стихи (до сотни в месяц), переписывание старого, разговоры о чужом и своем месте в поэзии, непрекращающийся поиск того поэтического пути, который если и не существует еще, то обязательно должен быть найден. Все это соседствовало со страстным желанием славы, желанием печататься и кормить себя литературным трудом — мечтой о некой рудиментарной (можно сказать — «совписовской») модели бытования поэта в обществе, которое уже принялось жить по другим правилам. И даже в том поэтическом спектакле, который с шумом начал играться по «новым правилам», ему не нашлось места — все роли оказались разобранными...
        Он не был разочарован миром. Но его необустроенность ощущал.

        Повелевайте, благодатный август,
        В фалангу пальца въевшийся табак,
        Повелевайте, мой безвестный Аргус,
        И бескорыстно — грустный взгляд собак...

        Это из 1985 года. А вот из начала девяностых:

        Богу за нас больно.
        Он, как ласточка, мягкий.
        Смотрит на нас с любовью,
        Пахнет травой и мятой.
        Он говорит: гуляйте
        По садам моим нежным.
        Но ждет сатана-гауляйтер,
        Он знает, что ему нужно.

        Одним из его изобретений последних лет стал «дискрет-акмеизм»: название говорит само за себя. За ним — стремление к точечному взгляду не мир, который если и не устраняет его противоречий, то приводит их в некую гармонию:

        Лунный почерк отличниц,
        Шелест одежд Бога...

        — это из стихотворения, которое Лаптев позже, после многочисленных правок, принес в жертву крупной форме (в измененном виде включив в поэму «Мамай, Вау-Вайти и трактор»). Кстати, он вообще нередко обращался со своими ранними вещами довольно безжалостно, смотрел на них как на простой строительный материал. С иными из них случилось по его же строке —

        Войду в березу и исчезну...

        Лаптев сам определил свое поэтическое место. Думается, он заявил его в названии одной из своих машинописных книг: «На краю речи».

        И эст познало Русь, и эст ее убло,
        И шел в кино брюнет с прилизанным пробором,
        И шел он, как в узлы военное стекло,
        Помойкой и забором.

        Сиял над ним в ночи медвежий ятаган,
        И уходил звезда, играя на гитаре,
        И Балчуг раскидал огромный чемодан,
        Присев на тротуаре...

        На краю речи приходится балансировать, хватая руками воздух. Это трудно. В русской поэзии не так много авторов, про стихи которых можно сказать нечто подобное. Про Лаптева — можно.


  следующая публикация  .  Михаил Лаптев

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service