Досье

Любовь к минимализму и здоровое раздолбайство – мои качества как поэта стали моими и издательскими чертами. Не люблю толстых книжек, какими бы умными они ни были, – они меня пугают. Мне интересней издать неизвестную народную песню или самому написать трехстишие. Это и есть мой формат – эдакая серьезная несерьезность. / далее

«Трудные» авторы продаются долго, сиюминутной выгодой здесь и не пахнет. Если находишься в границах культуры — медленного процесса взращивания личных и общественных смыслов, — выгода здесь совершенно иного порядка. Книга — вещь парадоксальная и в некотором роде никакой не товар. / далее

Я никогда не стремился писать много. Некоторые стихотворения писались по нескольку лет. Придет строчка или четверостишие и вертится в голове, пока не оформится во что-нибудь цельное. Например, одно стихотворение из трех строф - «Горит лампада Ильича…» — я писал целых двадцать лет. Сначала сочинились последние две строки, а потом постепенно дописывались все остальные. / далее

Излюбленная тема Галиной — проницаемость границ между реальностями, и не просто возможность энерго- и массообмена между ними, а постоянное взаимодействие. Так вот, тема эта в «Медведках» на уровне сюжета, системы персонажей, коллизий нивелирована. И тем не менее читатель острее, чем в других книгах писательницы, чувствует: мир главного героя, при всей его чрезвычайной реалистичности, «вещности» (подробно описаны быт, одежда, привычки Блюмкина, история семьи, даже биография его отца), крайне хрупок, подвержен разнообразным воздействиям из других миров. Неслучайно с героем «Медведок» так много всего случается «на самом деле»: он влюбляется, переживает разрыв, оказывается втянутым в чужие интриги, переносит смерть отца. Потусторонняя, мифологическая реальность, казалось бы, только по касательной задевает его жизнь. Но обложка книги иллюстрирует авторский замысел вполне наглядно. Герой Галиной, зажмурившись и не останавливаясь, перепрыгивает расщелины, в которых затаились страшные хтонические существа, того и гляди, готовые вылезти на поверхность. В новом романе их олицетворяют фигурирующие только на обложке страшные насекомые — медведки. / далее

Я пытаюсь вернуть огромный пласт жизни или даже чаще просто помянуть миллионы людей, которые жили, рожали детей, воевали и много о чем думали.
Большинство из них погибло. Но у них была своя правда, и, какие бы ошметки, ничтожные обрывки от нее ни остались, восстанавливать эту правду необходимо. Иначе мы ничего не поймем в нашей общей судьбе.
Мир так устроен, что и при жизни человека, и после его смерти здесь, на земле, справедливости немного. От кого-то, например белых и красных, сохранилось огромное количество документов, а от других, чья роль в русском ХХ веке была не меньшей, — почти ничего.
Тысячи и тысячи проповедников, странников были бесписьменными, они передавали свои знания из уст в уста. И найти то, во что они веровали, чего ждали и на что надеялись, непросто. В любом случае я пытаюсь это понять. / далее

В поэтике, подчиненной идее постоянного разрыва («перманентной революции», по Троцкому), должны звучать голоса тех, кто хуже всего вписывается в общепринятую схему литературного мира (пусть даже эта схема существует в рамках более-менее узкой среды, близкой поэту) — например, тех, кто минимально соотносим с неизжитой до сих пор оппозицией официального и неподцензурного искусства: поэт смотрит в прошлое, соотнося себя с андеграундом, но эта генеалогия оказывается неудовлетворительной, так как она — часть устоявшегося литературного консенсуса. В этой ситуации необходимо изобретение традиции, и оно может вестись различными путями — например, через переводы. Другой, не менее классический способ — обращение к тем, кто в силу разных причин был вытеснен на периферию словесности (периферия, разумеется, предполагает существование центра, который в нашем случае располагается где-то поблизости от авторов лианозовского круга). Такая канонизация периферии также имеет место — к примеру, в малоформатном сборнике «Трамвай идет на фронт», выпущенном «С.М.И.» и включившем, как гласит подзаголовок, «стихи поэтов — участников Великой Отечественной войны». / далее

Конечно, внимательный читатель за­метит, что юрьевская история поэзии (или индивидуальная поэтическая ге­неалогия, что в данном случае, видимо, одно) сфокусирована на «архаистском» крыле русского романтизма — на Кю­хельбекере, Тютчеве (хотя в этом ряду неожиданно, но значимо отсутствует Катенин). Менее заметно предпочтение другим поэтам русских poetes maudits, к которым, без сомнения, можно отнести и Батюшкова (особенно в аспекте его психопатологии), и таких блистатель­ных неудачников отечественной сло­весности, как Введенский или Аронзон. Возможно, именно это сочетание сложной сбалансированности архаиче­ского/новаторского и ауры проклятости, сросшейся с петербургским ми­фом, привлекает внимание Юрьева и в дальнейшей поэзии вплоть до Вве­денского и Аронзона. / далее

Рассказывая свои истории, автор «нового эпоса», говоря словами Круглова, живописует «трагическое» и «прекрасное бытование» «Бога и ближнего». Отграничивается же он не от повествуемого, а от дискредитировав­ших себя мифов культуры, не доверяя им в условиях окружающей его картины всеобщей запутанной безотрадности. Его цель — отследить ситуации, при которых, как сказано в новой книге, «жизнь начинает жительствовать», пытаясь тем самым вычленить подоплеку происходящего, пробиться к некой подлинности, заслоняемой этими дискредитировавшими себя ми­фами. Естественно, что в этой ситуации особое внимание направлено на тех, кого Круглов именует «простецами», противопоставляя им ученых «экзегетов», тогда как выступающий в роли рассказчика лирический герой за­нимает положение между ними. / далее

Читая посвященные Парщикову материалы, написанные людьми, многие из которых (как Драгомощенко, Левкин, Иличевский) сегодня признаны и активны, понимаешь, насколько тесно осмысление ими Парщикова связано с их собственными творческими интенциями. Они, столь разные, принадлежащие к разным поколениям (Драгомощенко 1946 года рождения, Иличевский — 1970-го), через Парщикова — связаны, и эта «связь» важнее, чем влияние. Связь через «установку», смысл которой теперь можно понять лишь «рецептивно», ибо именно в осмыслении «витгенштейновской семьи» она дает школу — в таком виде не прекращающуюся со смертью основателя.

Ключевое для этой «установки» слово — «сложность». Но «сложность» не нарочитая, а неизбежная, связанная с фиксацией современной «картины мира» и с невозможностью отбросить и обойти представление о ее неоднородности после того, как оно «схвачено» и осмыслено. Поэзия, подчиненная этой установке, проблематизирует сам акт восприятия, подобно тому как постконцептуалистская установка проблематизирует акт творчества и речи. Все возможности высказывания исчерпаны, и нужно вернуться к вещам, говорят постконцептуалисты, с помощью «прямого высказывания», вернуться к «простоте» через усложнение коммуникативной стратегии речи. Противоположная установка исходит из обратного: сложность мира, его многомерность — неисчерпаемый источник поэзии, которая пишется без оглядки на уже-сказанное, но — феноменологически, фиксируя не воспринятый мир, а скорее мир в процессе «воспринимания» и само «воспринимание» мира. Что существенно меняет статус слова, деавтоматизируя отношения слова и вещи, приводя к семантическому сдвигу. Слово становится самозначимым (недаром Парщиков, да и все «парщиковцы» так интересуются Хлебниковым). Реальность теряет единство и раскладывается на множество плоскостей (как у Филонова). Вещи не удерживаются в своих границах и перетекают друг в друга (как в картинах сюрреалистов). В основе усложнения здесь — визуальная культура (Парщиков любил и тонко чувствовал фотографию, Жданов в настоящее время продолжает поэзию средствами этого искусства, Арабов пишет киносценарии). В контексте парщиковской школы литература всегда больше, чем просто литература. / далее

Поначалу я, как и многие, с некоторой самонадеянностью положил себе, что перед нами такая более или менее сложная религиозная история: нарратор изнутри сведенборгианских адских областей, фольклор этих самых областей, etc. Между тем рассказанная в «М1» история проще — и одновременно глубже, чем просто религиозная аллегория. Голос сообщающего здесь важнее многого — не потому что нарратив образуется таким образом, а потому, как этот голос устроен, что он на самом деле хочет нам сообщить. Это не про ад и вообще не про посмертное существование — ну хорошо, отчасти. Так где в другом месте находится более интересная история про «Устное творчество обитателей сектора М1»? Там, где «нас выгоняли на работу без всяких списков, отсчитывали в воротах пятерки. Строили всегда по пятеркам, ибо таблицей умножения умели бегло пользоваться далеко не все конвоиры». Сергей Петровский не умер, он попал в лагерь. / далее

К такой интонации невозможно присоединиться — так не разговаривают друг с другом люди и так не разговаривает человек сам с собой. В этих песнях вообще нет говорящего «кто», это разговор каких-то его внутренних сил между собою. Словно невидимо для самого человека у него внутри открылись внутренние шлюзы, и его прошлое свободно говорит с его настоящим, его память — с его сознанием, его прежняя любовь — с его любовью нынешней. «Мы открываемся, как краники, // Туда-сюда, туда-сюда, // И магазинные охранники // На нас не смотрят никогда». Эта невидимость для тех, кто стережет границы, эта легкость пересечения границ дает песням Степановой тон совершенно особой веселости. «В теле смерть ощущается // Но словно бы измельчается // И как смех ощущается // И щекочет и колется — // Хорошо получается». / далее

Бокштейн был одарен настоящей поэтической изобретательностью: составлять цепочки слов, соединенных необычной звуковой перекличкой, например «мимика склепа», «ночная ветка вербы под беркутами ветра», «Лишь бы в ревущей ночи отчужденья / Не было хаоса небытия». Беседуя с мировой культурой, он постоянно занимался изобретением своего языка, изобретением новых слов, напоминая в этом Крученых, Хлебникова. Тут и сочетания известных слов: например, храмамонты — о греческих храмах или холмамонты — о невысоких горах; грекогоры. И совершенно новые слова: прант (фантазия на авторские темы), пальмерация (перевод кода информации из одного акта в другой), танкриль — ключевая проблематика поэтики. Танкриль может означать ключ, нельд — неологизм, тарц — дерево, эль — стихотворение, эльд — поэтику и т. д.; число этих слов бесконечно. Бокштейн называл это «логотворчеством». И читатель-слушатель все время в недоумении: то знакомое на незнакомом языке, то незнакомое на языке знакомом, и рядом с возвышенным взмахом крыла неожиданная простота, почти неловкость. / далее

Дело в том, что литературное творчество и его экспертная оценка — это, вообще говоря, две разные специальности. И не потому, что, согласно старому анекдоту, чукча не читатель, а писатель (хотя иной раз и так бывает), а потому, что эти два вида деятельности предполагают различную профессиональную этику — особенно в культурной ситуации постмодерна, навсегда отменившей «большой стиль», то есть твердую гегемонию некоторого определенного типа письма. Писатель имеет полное право интересоваться в литературе преимущественно или исключительно тем, что созвучно его собственной манере, — окрестностями его собственного места на литературной карте. В хорошем случае он при этом про другие участки на карте не высказывается, в плохом — бранит их и объясняет, что во всех краях и областях, кроме его собственного «субъекта поэтической федерации», обитают бессовестные обманщики народа, да еще и с песьими головами. Задача эксперта, вообще говоря, строго противоположная. Ему важно определить, в каких регионах происходит наиболее интенсивный рост (пресловутые «тренды»), в каких инновационная активность себя практически исчерпала, в каких на фоне преобладающего холостого хода творческих механизмов («автоматизация», по Шкловскому) вдруг возникает неожиданный свежий и самостоятельный жест, — словом, разобраться в том, что в целом происходит, потому что только в контексте этого целого становится ясно, чем те или иные конкретные сочинения замечательны, в противном случае мы имеем бессмысленное «стихотворение, прекрасное само по себе». / далее

Для многих поэтов не авангардного вектора развития заумь приемлема как объект для семиотизации, однако именно для Булатовского это маргинальное, казалось бы, пространство оказывается своим. / далее

Чухров отнюдь не деконструирует репрессивный язык обыденности. Она делает его единственным содержательным явлением в рамках социального пространства, представляемого как лишенное структуры и не могущего иметь в самом себе обоснования. В результате перед нами вместо традиционных сцен оказываются своего рода волновые процессы, движение чистого ритма речи, лишенное какого-либо внешнего смысла. Сильные аспекты человеческого страдания (голод, сексуальное насилие, социальная или этническая дискриминация) просто есть; они не выполняют эпатажной роли, но фиксируются. / далее

Слоган «Фаланстера» звучит прагматично — «Обмен денег на книги». Книга — не товар для развлечения, уверены все его сотрудники, поэтому ассортимент магазина можно назвать «антикоммерческим» — никакой «попсы».

В компании нет конкретного человека, ответственного за отбор книг. Каждый продавец заказывает их в издательствах сам, исходя из своего опыта и понимания, что нужно читателю. Есть знатоки истории, философии, архитектуры. «Наша цель — предоставить людям максимальный спектр информации. И не важно, марксистская книга или либеральная, когда она издана и сколько стоит. Например, книга Пьера Адо о древнегреческом философе Плотине была выпущена десять лет назад и продается у нас по 10 рублей»,— рассказывает Куприянов. Среди «хитов» продаж 2012 года — «Учение о подобии» Вальтера Беньямина, роман «Благоволительницы» Джонатана Литтелла, сборник «Архитектура авангарда Москвы 1920-1930-х». / далее

И юноши бледные, и тонкие трепетные девы, и люди, что называется, пожившие вдосталь, приходят в Салон послушать стихи. / далее

Жестокость мира — отражение жестокости Бога, и поэт далеко не всегда принимает эту жестокость со смирением. Невинно пролитые слезы и невинно загубленные жизни всех земных страдальцев — от «пронзительного котенка» до жертв холокоста — это укор Богу, но произнести в Его адрес обличительные слова имеет право только тот, кто сам гоним и уничтожаем миром — Блаженный. / далее

У меня разные вещи лежат в разных коробочках. Психиатрия и то, что я пишу, — это разные коробочки. Когда пишешь о реальных событиях, это ограничивает. А так я не знаю, куда меня ведет следующая строчка. Мне гораздо легче просто все придумать. Я частично поэтому перестала быть журналистом: я поняла, что додумываю ситуацию, пишу больше, чем знаю. А для журналиста это дело опасное. / далее

 / далее