Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
Евгений Кропивницкий  .  предыдущая публикация  
Постмодернист, примитивист, эстет, родоначальник
О стихах Евгения Кропивницкого

14.10.2009
Досье: Евгений Кропивницкий
Евгений Кропивницкий. Избранное: 736 стихотворений + другие материалы. - М.: Культурный слой, 2004.


        Проблема в том, как начать рецензию на эту книгу. С чего начать разговор? С рассказа об авторе? Так ведь Евгений Леонидович Кропивницкий фигура известная: поэт, художник, лидер «лианозовской группы», учитель Сапгира и Холина. С другой стороны, подавляющее большинство текстов публикуется впервые и впервые становится ясно видно, что и как сделал в литературе Кропивницкий, да и вообще, в последние годы в глазах читающей публики ученики явно заслонили учителя, что требует корректировки. Потому начнем с информации об авторе.
        Евгений Кропивницкий родился в 1893 году, с ранней юности писал стихи, занимался живописью (закончил Строгановское училище), писал музыку. Музыку пришлось оставить — после революции убогий советский быт не позволил держать дома рояль. По той же причине Кропивницкий прекратил писать большие, крупноформатные полотна, а те, что были написаны, не сохранились. В поэзии он подражал символистам, к собственной, оригинальной поэтике пробивался долго, и лишь с середины тридцатых у него пошли свои стихи, неожиданные, ни на что не похожие. Ни о каких публикациях поэт, естественно, не думал. Тогда, в 30-х, каким-то чудом продолжало существовать независимое искусство, но не подпольное, а подземное, требовавшее глухого молчания и осторожного одиночества. Во времена вегетарианские стихи Евгения Кропивницкого распространялись в самиздате, а в 1977 за два года до смерти автора Александр Глезер издал в Париже небольшую книжечку («Печально улыбнуться»). С 1977 года пошли и публикации в периодике, сначала на Западе, потом и в СССР и России. Всего было опубликовано около 200 стихотворений — из полутора тысяч. В новую книгу «Избранного», составленную Иваном Ахметьевым, вошло около половины известных сегодня стихотворных текстов Кропивницкого. Плюс прозаические записи о поэзии, живописи и жизни, несколько коротких рассказов и «Воспоминания о Филарете Чернове».
        Как пишет в примечаниях Ахметьев, в основе книги — авторские сборники и циклы, составленные в 50—70-х годах. Сборники, условно говоря, тематические: в первый («Кусты — и это») вошла пейзажная лирика, во второй («Великие будни») — то, что впоследствии назвали «барачной поэзией», хотя более привлекательным, по-моему, выглядит определение «поэзия окраин», особенно учитывая самохарактеристику Евгения Кропивницкого: «Я поэт окраины/ И мещанских домиков». Это стихи, жестко фиксирующие окружающую действительность, и одновременно стихи отстраненные, лишенные рефлексии графические рисунки:

            У забора проститутка,
            Девка белобрысая.
            В доме 9 — ели утку
            И капусту кислую.

        Без этой цитаты не обошелся, кажется, никто из писавших о Кропивницком. Повторяться не хотелось, но цитата очень выразительна и прекрасно показывает происхождение русского конкретизма, у истоков которого стоял Кропивницкий. Очевидно, что если конкретисты немецкие шли от обнаженного слова, то у нас в основе — обнаженная реальность:

            В вагоне солдаты,
            Дымится махорка.
            Вот парень мохнатый
            Размашисто зоркий.
            Вот баба с бидоном,
            Вот тетя с картонкой,
            Вот девка в зеленом,
            Вот толстый, вот тонкий…
            А поезд все мчится —
            И скоро столица.

        Здесь замечательна не только отсылка к «железнодорожному» рассказу Чехова «Толстый и тонкий», но и полемическое столкновение с предшественниками и современниками. Вагон поезда — привычное место встречи русского поэта с народом: В зеленых плакали и пели — подытоживал Блок, обожанье — слобожане — на полувздохе рифмовал Пастернак… Кропивницкий был далек от любой сентиментальности, от любых отзвуков унаследованного от XIX века интеллигентского народолюбия. Он себя от народа не отделял, он сам жил в одном из «мещанских домиков». В советской России тема «народ и интеллигенция» была не актуальна, интеллигент обитал в тех же коммунальных квартирах, подыхал в тех же лагерях, рыл те же окопы. Уж какое тут «обожанье»! Слишком пристален был взгляд в упор, слишком ясно были видны черты лица:

            Была в трамвае давка:
            Краснел сердитый нос;
            Ругалась бородавка,
            И басом кто-то гавкал,
            Как хриплый старый пес.

        Но вернемся к составу книги. За «Великими буднями» следуют разделы, озаглавленные «Лики жизни» и «Лирика», собраны в которых стихи более традиционные, затем идет цикл «Кружева», объединяющий стихи 1963—1966 годов, написанные, по точному замечанию Ивана Ахметьева, под обратным влиянием Холина и Сапгира, затем — «Земной уют», куда вошли, по определению все того же Ахметьева, баллады и стансы. Завершают книгу циклы «Сонеты», «Стихи разных лет» и несколько ранних стихотворений 1909—1933 годов. Таким образом, все стороны творчества Евгения Кропивницкого представлены с возможной полнотой, и настало время делать выводы. Вот какие черты поэтики Кропивницкого выделяет в предисловии к «Избранному» Ю.Б.Орлицкий: «Нарочитый традиционализм, сопровождаемый постмодернистской плотностью интертекстуального и цитатного поля, стремление работать в первую очередь с прямым значением слова, осознанный примитивизм формы в сочетании с философичностью и даже нравоучительностью».
        Со сказанным нельзя не согласиться. Вероятно, стоит еще дополнительно упомянуть о наличии в стихах фольклорных мотивов и пристрастии Кропивницкого к ролевым, персонажным стихотворениям. Иначе дело обстоит со следующим утверждением Орлицкого: «Именно этот набор средств поэтической выразительности в совокупности с высоким мастерством позволил Е.Кропивницкому объективно сыграть роль хранителя и своеобразного транслятора национальной поэтической и художественной традиции». Представляется, что хранителями традиции были все-таки какие-то другие авторы, а Кропивницкий как раз с традицией разошелся, главным образом потому, что в его стихах меняется традиционный образ автора. Формулу человека новой эпохи, эпохи восстания масс, эпохи истекания индивидуальности, истончения личности невольно дал Маяковский: единица — ноль. Стихи Евгения Кропивницкого написаны от имени человека-нуля. Отсюда использование сниженной лексики, навязчивая тавтология (в том числе тавтологическая рифма), общее редуцирование стиха, его упрощение и уплощение. Сам поэт отчетливо понимал, где и когда живет, что делает:

            Светлей луны у нас фонарь,
            И свет его весьма приятен:
            Он очень круглый, он без пятен,
            Наш удивительный фонарь.
            Луну певали деды встарь —
            Нам этот пафос непонятен:
            Ну что луна, когда фонарь
            И светел и весьма приятен.

        Любопытна любовь Кропивницкого к твердым поэтическим формам — сонетам, триолетам. Писал он их технически виртуозно, но всячески старался снизить, спустить с классических высот на землю, используя «низкую» лексику, «низкие» темы, издевательски искажая форму. Он, например, в сонете менял размеренную ямбическую поступь на простонародную хореическую пробежку, сохраняя строфику и правила рифмовки:

            Я хоть молод — пью я «старку»,
            Чтоб состариться скорей.
            Очень вкусная, ей-ей!
            С наслажденьем пью я «старку».

             «Старка» эта лучшей марки.
            Выпив — прусь к Маруське, к ней:
            Дескать молод, а пью «старку»,
            Поцелуй меня скорей!

            Но Маруська ускользает,
            Как ехидная змея…
            Тьфу! Пойду в пивнушку я…

            Черт с ней! Пусть весь мир узнает:
             «Старка» энта — хороша —
            От нее горит душа.

        Впрочем, расхождение Евгения Леонидовича Кропивницкого с традицией было не полным и не окончательным. Он мог неожиданно вернуться к приподнято-романтической лексике, написать возвышенный сонет или философскую миниатюру:

            Иду я в сутолоке мира,
            Иду к загадочной черте.
            И надо мною звезд порфира —
            Их кто-то, бросив, завертел.

            Земной уют уныл, ненастен,
            И под окном собачий вой…
            И неужели ж я причастен
            К великой тайне мировой?!

        Поклонник Фета, Кропивницкий всегда оставался сторонником искусства для искусства, эстетом, поклонявшимся красоте («Я ж стремился к красоте —/ Мило мне прекрасное».). Да вот только оказался Кропивницкий в ситуации не фетовской, не в XIX веке, а в XX. Ситуацию исчерпывающе описал Мандельштам: «Там, где эллину сияла/ Красота,/ Мне из черных дыр зияла/ Срамота. <…> По губам меня помажет/ Пустота,/ Строгий кукиш мне покажет/ Нищета». Впоследствии эту ситуацию назовут постмодернистской. Задачей Кропивницкого было найти в черной дыре красоту, для чего и понадобились все трансформации, трансформация взгляда и трансформация стиха. И он нашел — нашел новые возможности для поэтического высказывания, нашел красоту оголенности (словечко Е.Кропивницкого), красоту прямого слова и одновременно красоту слова косвенного, доверенного персонажу, от имени которого написано стихотворение, нашел красоту сочетания классического стихосложения с разговорной речью. Параллельно аналогичную работу проделывали обэриуты в Ленинграде, но совпадения и расхождения Е.Л.Кропивницкого с ОБЭРИУ — отдельная тема. Отмечу лишь, что для Кропивницкого, как и для обэриутов, важны были стихи капитана Лебядкина, и не случайно в его текстах появляется таракан в стакане.
        Прочтя книгу, приходишь к выводу, что Евгений Кропивницкий не обладал мощным, пробивающим стены талантом, но именно он сумел выразить время, найти присущий времени звук. И этот звук был воспринят его непосредственными учениками Игорем Холиным и Генрихом Сапгиром и входившими в «лианозовскую группу» Яном Сатуновским и Всеволодом Некрасовым, воспринят и передан следующим поколениям поэтов. На мой взгляд, сегодня традиции «лианозовцев» востребованы и продолжаются в минималистских стихах Ивана Ахметьева и Германа Лукомникова, в дневниковой поэзии Полины Слуцкиной, в брутальных балладах Андрея Родионова, в лирике Яны Токаревой, и каждый из этих поэтов по-своему продолжает линию, почти 70 лет назад начатую рукой Евгения Кропивницкого.


Евгений Кропивницкий  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service