Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Софринские плоские люди
Григорий Дашевский о «Переписчике» Сергея Круглова

21.11.2008
Коммерсантъ «Weekend», 21.11.2008
№ 45(91)
        Сергей Круглов. - М.: Новое литературное обозрение, 2008.
        В конце октября священник из Минусинска Сергей Круглов читал стихи в Москве и Петербурге — и те, кто был на этих чтениях, говорили, что давно такого не было и это главное событие за много лет. Что же производит такое впечатление на слушателей и читателей? Главная причина — сила огненного красноречия, очевидная в его стихах последних лет.
        Круглов начал писать стихи больше 20 лет назад, но в 1996 году, обратившись в православие, он писать перестал — и сборник его ранних стихов, вышедший в 2003 году, «Снятие Змия со креста», был составлен и издан без его участия. Это были, безусловно, талантливые, умные, «культурные» — и очень тягостные стихи. Бесконечное, слоистое нарастание сравнений и картин, какая-то латиноамериканская сумрачно-гниющая, все уравнивающая пышность, в которой можно было только одуреть и заблудиться. Но в 2003 году, уже став священником, Круглов снова начал писать стихи — и они оказались не развитием, а настоящим преображением его прежней поэтики. Образы отделились от первообразов, утратили душную самодостаточность и под светом первообразов стали почти прозрачными. «В чреве погоды сиреневые износились шестерни:/Май, время гряд, пара —/Но в юный, робкий еще жар,/Чаяньям вопреки, ветер врывается ледяной!/Лиловый ветра рубец/Вспухает мутным предснежьем туч./Во Всенощной сезона — сбой,/Напряженное молчание там, в алтаре,/И прихожане весны, затаив дыхание,/Смотрят в глухокоричневый иконостас:/Вдруг сейчас к ним, духовным чадам батюшки А.,/Выйдет на исповедь нетерпимый, стремительный батюшка Б.?»
        Это стихи насквозь религиозные, но в них нет ничего глубокомысленно-темного, тем более медиумического. Здесь говорит традиция не мистической темноты, а то «кипящее остроумие антитетических сопоставлений и антиномических утверждений» церковного красноречия, о котором когда-то писал Флоренский. Когда Круглов пишет «Какой хвалебный воспоем мы акафист/Вам, исповедники Болливуда!», то он прямо продолжает эту традицию «кипящего остроумия», когда-то соединявшего небеса и бедные вифлеемские ясли, потому что для нас сегодня ничтожное и презренное — это не столько имущественное убожество, сколько культурное, и акафист Болливуду для нас настоящий огненный парадокс. А еще сильнее эта парадоксальность действует, когда прямо введена в описание: «Он — обычный, честный/Советский человек:/Аккуратная, в стрелочку,/Офицерская рубаха/Застиранного цвета./Один глаз — стеклянный, в другом —/Царственное священство».
        Индийское кино и аниме, русский рок и «Живой журнал», все бетонное и картонное, целлуоидное и компьютерное, все, что нам кажется недостойным и неподлинным, включая и нас самих, в стихах Круглова вдруг получает смысл в ослепительным свете аллегории: «Мы тиражированы сотнями тысяч./Мы — в глянце и позолоте./Мы — софринские плоские люди». Получает — а не раскрывает: тут речь не о том, чтобы понять другое или другого в его собственном смысле, а о том, чтобы для этого другого найти место под светом смысла высшего — а это две совершенно разные вещи. Становясь материалом для притчи, человек не раскрывает своего внутреннего смысла, а озаряется им извне, как страдающие или злые дети в стихотворении «Пророки»: «Отчего, думаешь, этот/Так зол, ненавидит и мать, и бабку, и педагога,/Отчего в тетрадях острое и кровь чертит,/На кого в кармане/Китайский нож выкидной носит?/Взгляни: разве не блистает/В этом профиле огненная ярость, ревность/Илии, коего ноздри/Переполнил смрад ваалов?» В страшном библейском свете мы не начинаем лучше понимать этого ребенка, но начинаем лучше его видеть. (Но там, где чужой внутренний смысл нельзя вынести за скобки, — там сила кругловских аллегорий словно ломает персонажей — террористов, атеистов, философов, — и тогда мы начинаем слышать треск и скрежет умозрительных конструкций.)
        К стихам Круглова применимо то, что он сам говорит о поэзии вообще: поэзия — «как огонь небесный для фигурки из папье-маше». В огне эти фигурки — и автора, и героев, и читателя — не раскрывают своего внутреннего мира, но или сгорают, или становятся видны хорошо как никогда.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

22.08.2021
Презентация новых книг Дмитрия Кузьмина и Валерия Леденёва
Владимир Коркунов
25.05.2021
О современной русскоязычной поэзии Казахстана
Павел Банников
01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2021 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования


Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service