Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Сергей Завьялов  .  предыдущая публикация  
Сопротивление поэзии
О стихах Сергея Завьялова

27.05.2008
Изыскания и эссе
СПб.: Борей-Арт, 2001
Досье: Сергей Завьялов
        Книга называется «Мелика» и в раскрытом виде, действительно, напоминает скорее партитуру, нотную запись, чем стихи в традиционном понимании, настолько графическое исполнение здесь радикально порывает с устоявшимся в русском стихосложении. Графика в первую очередь и призвана визуализировать, сделать зримым этот разрыв, неуклонно перерастающий по мере чтения в более глубокий по своим последствиям разрыв с силлабо-тоникой как системой. Иными словами, она выполняет строго формальную, конструктивную функцию деформации материала наряду с ритмом (достаточно изощренным, к слову, чтобы не спутать Завьялова с армией вольноопределяющихся верлибристов, по существу мало чем отличающихся от тех, кто по инерции продолжает предпочитать убаюкивающее канапе регулярного стиха езде, как правило тряской, в незнаемое).
        Начать с того, что тексты демонстративно сопровождает набранная по правому полю латиницей нотация, играющая, с одной стороны, роль своего рода музыкального ключа к стихотворению (знатоку, разбирающемуся в классических греческих и латинских размерах, она позволяет роскошь немого скандирования), а с другой – роль комментария, глоссы, объемлющей и описывающей структуру, частью которой сама же является.
        Нечто подобное такой парадоксальной инкрустации наизнанку (обращению синекдохи целым), происходит и с эпиграфами из Пиндара, Эврипида, Эмпедокла, Овидия, Тибулла и других не понаслышке знакомых автору, филологу-классику, олимпийцев. Оригинал и русский подстрочник, вкупе с цитируемым источником и именами собственными, вновь, на манер лейтмотива, всплывают вдруг к концу композиции, превращая на этот раз уже само стихотворение в глоссу, в примечание к Пиндару или Софоклу. Такое умаление поэзии до глоссы дезавуирует стратегию литературного текста как такового, всегда, за редкими исключениями, скрывающего свою литературную родословную. Родословную реплики на уже написанное. В «Мелике» поэт, причем без тени иронии, раскрывает карты тем же самым жестом, каким обычно нам показывают карточный фокус.
        Плюс использование различных шрифтов. Плюс отсутствие привычных глазу куплетов и маркирующих поэтическую дикцию, в ее отличии от прозаической, членения на более мелкие, принятые в нашем поэтическом обиходе ритмические отрезки. Зачастую стихотворение строится как одна – разъятая и ветвящаяся по всей ширине типографской страницы – многоярусная, под стать разрушенному амфитеатру, строка. Кроме того, синтаксические связи читателю приходится восстанавливать самому, поскольку функцию знаков препинания у Завьялова выполняют пробелы, а иногда, как в цикле «Elegiarum Fragmenta», к ним добавляются квадратные скобки и многоточия, создающие дополнительную вариативность. Любопытно, что такой прием оправдан, опять-таки, формой перевода «обнаруженного» греческого папируса и одновременно филологического комментария к нему. И, наконец, последняя, во многом решающая черта: наравне с русским в этих текстах во всю задействованы греческий, латинский, мордовский и церковнославянский языки.
        Так экспансия глоссы превращается в настоящую глоссолалию, а партитура оказывается рассчитанной на множество голосов. Поэтому «Мелика» это не «лирика» еще и в том смысле, что отталкивается от античной драматургии с ее буквальным, а не метафорическим многоголосием.
        Чтение Завьялова, таким образом, предполагает особое устройство внутреннего слуха, неразрывно связанного с глазом, устройство сродни тому, которым обладают профессиональные завсегдатаи филармонических залов, сверяющие исполнение того или иного музыкального произведения по раскрытой в руках партитуре оного. В противном случае теряется и стереофонический эффект, и подспудно ведущаяся автором работа по обновлению русского стиха.
        История знает немало примеров, когда прорыв к новым формам совершался за счет импорта и/или обращения к классическому наследию через головы непосредственных предшественников. Достаточно вспомнить реформу Ломоносова, оды Гельдерлина и его же революционные переводы Софокла, без которых немыслима европейская поэзия двадцатого века, библейскую интонацию и размах Уитмена, «Александрийские песни» и цикл «Ангел Благовествующий» Кузмина, «Нашедшему подкову» Мандельштама, а из более близких нам примеров – пересадку на русскую почву Одена, осуществленную Бродским, или звучащих с явственным «иностранным акцентом» Еремина, Драгомощенко, Айги. Графическая разомкнутость «Мелики» Завьялова идет от поисков новейшей французской поэзии (Андре дю Бюше, Морис Ренье, Жак Рубо) и отчасти аналогична композиционной технике, разработанной в пятидесятые годы американским поэтом Чарльзом Олсоном (так называемый проецирущий или разомкнутый стих), с ее опорой на дыхание, импульс, обыденную, чреватую перепадами и сбоями речь, а не на метроном унаследованной просодии. Олсон даже призывал не считаться с такой условностью, как грамматика, если та вступает в противоречие с «законом строки». В этом отношении показателен последний раздел книги, «Берестяные грамоты мордвы-эрзи и мордвы-мокши», где разрушение грамматики и синтаксиса мотивировано насильственным переходом с материнского языка на русский (язык-завоеватель, язык-насильник), в результате чего стершаяся идиома «на ломаном таком-то» обретает трагический смысл, превращая текст в своего рода текст-руину.
        Джон Китс в 1807 году провидчески вопрошал: «Разве любители поэзии не желали ли бы найти Место, оказавшись в котором, они смогли бы искать и избирать, и где образы столь многочисленны, что большинство из них, будучи забыты, вновь обретаются нами в новом чтении... Не предпочтут ли они это тому, что можно успеть прочесть, покуда г-жа Вильямс спускается по лестнице?». Вовсе необязательно русифицировать г-жу Вильямс и переносить ее во многом грузную риторическую фигуру в конец двадцатого века, чтобы понять, что наш автор стремится в это интернациональное Место, Место глоссолалии. Стремится, ощутив исчерпанность определенной традиции.
        Очень определенной.
        Порукой чему имена не только Хлебникова, Кузмина, Вагинова и обэриутов, но и Мнацакановой, Сосноры, Рубинштейна, тех же Еремина, Драгомощенко и Айги. Чтобы мы смогли по-настоящему прочесть этих поэтов, г-же Вильямс, похоже, придется попридержать свою прыть. Но это уже ее проблема.


  следующая публикация  .  Сергей Завьялов  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service