Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Робкий Кибиров, или «Нотации»

17.04.2008
        Тимур Кибиров. Нотации. Книга новых стихотворений. СПб.: Пушкинский фонд, 1999.
        «Нотации» — новая книга стихов Тимура Кибирова. Тоненькая. Прочитывается она за полчаса. Но даже эти полчаса чтения могут вызвать недоумение у читателя. Кажется, что примитивизм в ней доходит до бормотания, до междометий. Что отчасти верно и совпадает с авторской установкой: «... И Глаголом жжем сердца -/ я с прохладцей, ты с ленцой/ ...Не глаголом даже, Юль,/ междометьями скорей...»
        Так что наиболее адекватной оценкой сборника тоже могло бы считаться междометие. Да и сам автор, как бы повторяя Блока, предупредил «концептуальное» прочтение:

        Нет, ты только погляди, как они куражатся!
        Лучше нам их обойти, эту молодежь,
        Отынтерпретируют — мало не покажется!
        Так деконструируют — костей не соберешь.

        Модные поветрия и мне не всегда по душе, а стихи кибировские — понравились. Остается просто писать, не заботясь о концептуальности и не думая об опасности впасть в банальность.
        Начнем с заглавия. В первую очередь оно указывает на жанр. «Нотации» в данном случае не только нравоучения, но и — скорее — «заметы». Сборник в равной степени заставляет вспомнить и «максимы», и дневниковые записи, хотя все-таки в большей степени это лирический дневник.
        «Нотации» написаны «во время пребывания автора на острове Готланд под гостеприимной кровлей Балтийского центра писателей и переводчиков».
        Остров — важный и специфический «локус», сразу же подразумевающий отрезанность, отстраненность, праздность, отсутствие суеты, отдых, вольный образ жизни и, как следствие этого, возможность незамутненным взором окинуть мироздание. Оказавшись в стороне чужой — автор со стороны смотрит на свою жизнь. Он использует случаем предоставленную паузу, чтобы понять: кто Я, зачем Я, что значит время, жизнь и какой в этом смысл. Маленький Страшный суд. Предварительное слушанье дела. Время собирать камни.
        С этого все и начинается. «Инвентаризационный сонет» (бухгалтерская проверка личной жизни) открывает книгу:

        Время итожить то, что прожил,
        И перетряхивать то, что нажил...

        Отдадим должное оригинальному прочтению Маяковского, который станет одним из героев «Нотаций», и пойдем дальше. Дебет с кредитом соотносятся у Кибирова явно не в пользу накопления:

        Я ничегошеньки не приумножил.
        А кое-что растранжирил даже —

речь идет о дарах Божьих, о дарах жизни. Знаменитая евангельская притча о талантах получает у Кибирова неожиданно утрированное звучание: он не сумел распорядиться богатством — не только что в дело вложить, но даже сохранить. Но в отличие от евангельского работника, закопавшего свой талант в землю, Кибиров не говорит Хозяину: «Ты жнешь, где не сеял...» Напротив, он смиренен и печален, оттого что нерадиво обошелся с дарованным ему:

        Слишком ты много вручил мне, Боже,
        Кое-что я уберег от кражи.
        Молью почикано много все же.
        Взыскано будет за все пропажи.

        Кибиров вообще особый работник, деятельность его своеобразная и плоды ее специфические:

        Я околачивал честно груши —
        вот сухофрукты! Они не хуже,
        чем плоды просвещенья те же...

        Можно сказать, что плоды безделья (если без затей перевести выражение «околачивать груши») — концентрированный итог деятельности (то есть поэтический труд, высушенный, сжатый до «нотаций»). Это и есть то, что поэт «нажил», что благоприобретено, что не хуже опыта и школьных знаний. Даже лучше: «лучше хранятся они к тому же». И финал — как последнее оправдание себя:

        Пусть я халатен был и небрежен —
        бережен все же и даже нежен.

        Славные строчки. Растранжиривание жизненных даров оказывается все же бережливостью (правда, с некоторыми изъянами: халатностью и небрежностью). К этому добавляется еще одна трогательная черта — нежность. Иными словами, бережное и нежное отношение к миру, к жизни оправдывает «грушеоколачиванье» и экзистенциальную беспечность.
        Сонет стоило прочесть внимательно. Во-первых, потому, что его можно расценивать как предисловие, вступление, завязку сюжета, тем и мотивов («перетряхивание» собственнной жизни, грустное осознание скоро и бесцельно растраченных лет, апология поэтического труда и прочее), которые будут развиваться в дальнейшем и потянут за собой другие: конец века, смысл жизни, любовь, смерть и т.д. Во-вторых, в сонете даны черты новой кибировской поэтики, где нарочитая небрежность призвана закамуфлировать стесняющуюся значительность и серьезность; намеренный отказ от пафоса, «халатность» формы оказываются способом говорить о важном и «высоком».
        Начало, несмотря на раскованный, «домашний» тон, получилось все-таки серьезным. Хотя бы из-за строгой сонетной формы. Строгости Кибиров пугается (сказал — и испугался, заробел). И в следующем стихотворении сразу же постарался извиниться, спрятаться, в смущении уйти. Вроде как он тут и ни при чем, и говорит-то не сам, а лишь помогает звучать словам других: «...не сочинитель я, а исполнитель, / даже не лабух, а скромный любитель...»
        Кибиров отводит себе роль аккомпаниатора. Поют другие, а он насвистывает. Но это все от скромности. И чтобы цитаты и аллюзии не смущали.
        Идем дальше. К декорации читатель уже готов — это шведский остров Готланд. Теперь он обретает видимые очертания, но остается декорацией, то есть рамой, обрамлением. Чужое, отстраненное, островное — оттеняющее личное, интимное, домашнее. Прекрасное далёко, из которого легче смотреть на родные пенаты. Короче говоря, ситуация Гоголя. И обращение к родным пенатам (вместе с Италией и вынесенным за скобки Гоголем) не замедляет появиться. «Письмо Саше с острова Готланд». Эпиграф: «Пап, да я Россию люблю... но лучше бы она была как Италия. А. Т. Запоева».
        Название стихотворения вкупе с эпиграфом задают богатейший контекст. Во-первых, лишний раз заставляют вспомнить Николая Васильевича. Во-вторых (что связано с во-первых), подготавливают назидательный финал («Вот ты хочешь, чтоб Россия / как Италия была — / я ж хочу, чтоб ты спесивой / русофобкой не росла») — все-таки отец пишет дочери. В-третьих, отсылают читателя к названию книги «Нотации». В-четвертых, намечают детскую тему (детство, детская литература, детское восприятие, речь ребенка или детский лепет и проч., вплоть до «будьте, как дети»). В-пятых, развивают мотивы, отчасти уже названные: остров (а потому и море), чужбина, одиночество или изоляция, письмо (эпистолярный жанр как таковой, само писание, сочинительство, творчество). И все это в разных сочетаниях звучит и переливается:

        Поздня ноченька. Не спится.
        Черновик в досаде рву.

        Значит, и не пишется. Впрочем, важно не это, а сам факт упоминания черновика (примитивизм достигается с усилием). Написав эти строки, Кибиров, конечно же, не мог не засмущаться. И творческую ночь уравновесил графоманским (приговским) днем («и, как Дмитрий Алексаныч, каждый день стишки пишу»). Кстати, черновик в книге тоже встретится, воплотившись в «Черновик ответа Ю. Ф. Гуголеву» (промежуточный финал книги):

        Целый месяц, как синица,
        тихо за морем живу.

        Как хорошо! И море, и чужбина, и тишина, и уединение. И Пушкин, разумеется, как же без него!
        Далее, оставляя в стороне россий-скую актуальность, ОРТ, НТВ, Чубайса и Бардюжу, отметим устойчивые признаки Готланда: сосны, лебеди, обнаженные утесы, которые затем вызовут тень Фрейда:

        ...Страшно глаза мне открыть —
        куда ни посмотришь — стоит и торчит,
        топорщится, высится!.. Или напротив —
        то яма, то дырка, то пропасть!

        Кошмар.
        По-моему, довольно убедительно нарисованный мир — глазами «венского шарлатана». Фрейд у Кибирова, между прочим, почти близнец Ницше. Во всяком случае, идет с ним рука об руку. Но это так, к слову.
        Возвращаясь к «Письму...», отметим и Снусмумрика как знак «Муми-троллей», с которыми читатель еще столкнется, и дань «Балтике седой» (то есть Скандинавии). Пока же Снусмумрик противопоставляется Чайльд Гарольду, появившемуся вроде бы случайно, однако и вполне (тематически-ассоциативно) оправданно. А спустя несколько строф Кибиров признается, что читает «старый английский роман». Читает со словарем. Это не столько честность, сколько все те же кибировские робость и стеснение.
        Экспозиция завершена, и далее от стихотворения к стихотворению выстраивается повествование «Нотаций». Сюжет сборника — лирическое развитие мысли, точнее даже — размышлений. Постоянная перекличка тем и мотивов создает нарративное единство, стихо-творения, не теряя самостоятельности, складываются в единый текст. Впрочем, автономность, замкнутость, самодостаточность отдельных стихов как раз и ослабляются. Увеличивается их зависимость от общего контекста. И от ближайшего соседства. Стихотворения как будто комментируют, дополняют друг друга, проясняют смысл. Например, под заглавием «Новости» Кибиров помещает следующее четверостишие:

        Взвейтесь, соколы, орлами!
        Полно горе горевать!!
        Намибия с нами!!!
        Опять.

        Оно, конечно, и само по себе замечательно (чего стоит хотя бы нарастание восклицательных знаков, обрывающееся точкой, смена одной интонации — другой). Однако смысл этой лаконичной поэтической реакции на политическую актуальность становится еще более очевиден из следующего за «Новостями» стихотворения:

        Разогнать бы все народы,
        чтоб остались только люди,
        пусть ублюдки и уроды,
        но без этих словоблудий,

        но без этих вот величий,
        без бряцаний-восклицаний.
        Может быть, вести приличней
        мы себя немного станем?

        Страшно пусть и одиноко,
        пусть пустынно и постыло —
        только бы без чувства локтя,
        без дыхания в затылок.

        Мысль (мысль-чувство) делает круг, петлю. Вначале (в «Новостях») пародирует, передразнивает державную риторику. Затем в двух четверостишиях следующего стихотворения дается эмоциональная оценка: сперва общего характера, то есть обращенная ко всему миру («разогнать бы все народы...»), потом уже более приближенная к себе (а потому и появляется «Мы»). Наконец, заключительные четыре строки — это уже просто переживания одинокого Я, не слишком комфортно себя чувствующего в мире, боящегося энтузиазма толпы. Это уже новая тема: человек, ограждающий себя от тьмы и пошлости внешнего мира, — и переход к следующему стихотворению «Из Вальтера Скотта»:

        Папиросный дым клубится.
        За окном — без перемен...
        Здравый смысл мой, бедный рыцарь,
        не покинь меня во тьме!..

        Поток размышлений определяет развитие сюжета. Каждое стихотворение фиксирует наблюдение, впечатление, мысль. Стихотворения — как точки, «островки», и от острова к острову перекидывается цепь ассоциаций. Тем самым достигается непрерывность движения, не линейного, а весьма прихотливого, с повторениями, возвращениями, перепевами уже сказанного. Читатель следит за сменой впечатлений, за игрой ассоциаций, созданием затейливого рисунка поэтической мысли. Но при этом он находится в замкнутом тематическом кругу.
        Скажем, автор созерцает морской пейзаж. Как описать море? Бог его знает! Вертятся какие-то слова, звуки, рифмы («Споря, и вторя, и с чем-то во взоре?/ Вскоре? Не вскоре?.. Какой еще Боря?!»). Перечень привычных штампов и банальностей, отрыжка поэтического опыта поколений. Поиск слова так и завершается ничем, то есть принципиальным отказом от изображения:

        Жаль, описать нам его не дано.
        Запрещено.

        Однако, несмотря на столь категоричное высказывание, тема этим не исчерпывается и вновь возникает спустя некоторое время:

        Море сверкает.
        Чайки летают.
        А я о метафорах рассуждаю.

        Кибиров как будто объясняет, почему «запрещено» изображение моря. Метафоры или ложны и претенциозны:

        помню писал Вознесенский А. А.,
        что чайка, мол, плавки Бога.
        Во как!..
        А я вот смотрю специально —
        ничуть не похоже...

        Равно как
        и море не похоже на «свалку велосипедных рулей»,

        как нам впаривал Парщиков... —

или же хрестоматийно-пошлы — «море смеялось».
        Но и это еще не все. Обосновав запрет, Кибиров робко пытается его нарушить, отказавшись от поэтического описания, метафор и поэтической эксцентрики:

        Можно, я все же скажу —
        на закате
        в море мерцающем тихо
        застывшие лебеди.
        Целая стая.
        Я знаю,
        пошло, конечно же! —
        но ты представь только —
        солнце садится,
        плещется тихонько море,
        и целая стая!!

        Закат, море, лебеди. Красивая картинка. Как ее нарисовать, не испохабив банальностью, вычурностью. Просто сказать — море, закат и стая лебедей, заранее извинившись («можно, я все же скажу») и признав даже пошлость картинки (в слове). Но впечатление от этого не становится пошлым. Наоборот, только тогда, — приняв во внимание ироничную ухмылку и не возражая, — и можно пробиться к чистому восприятию.
        Это только один, но далеко не единственный, из сквозных мотивов «Нотаций». Читатель следит за ассоциативным переходом одного стихотворения в другое и, кроме того, видит, как, по ходу сюжета, накладываясь друг на друга, усложняясь, приобретая другое звучание, развиваются намеченные темы. В финале книги их причудливое переплетение вновь завязывается в единый узел, собирается в одном стихотворении, своеобразном эпилоге — «Ответе Ю. Ф. Гуголеву»:

        ...Темы заданы уже:
        — половая жизнь мужчин
        на последнем рубеже
        — Божество иль абсолют,
        как его подчас зовут
        — в чем смысл жизни, т.е. как
        исхитриться нам с тобой
        прошмыгнуть сквозь этот мрак
        к этой бездне голубой
        — дружба, служба, то да се,
        словом, остальное все...

        Добавим к этому цитаты, аллюзии (кстати, открывшись Маяковским: «время итожить то, что прожил», — книга Маяковским и завершается: «Жить! — и никаких гвоздей! — / вот наш лозунг! А светить / Маяковский-дуралей / пусть уж будет, так и быть»), использование хрестоматийных ритмов и образов, всей русской поэтической традиции, подспудное развитие скандинавской темы (Туве Янсон, Сельма Лагерлёф) и прочая и прочая. В результате — при внешней простоте, порой банальности языка и нарочитого примитивизма в построении стихотворений, внешней непритязательности и откровенного отказа от претензий — перед читателем воздвигается причудливое здание. Только при первом, беглом и невнимательном взгляде оно может показаться наспех и неряшливо срубленной избой. Но стоит пристальнее присмотреться, как станет заметен затейливый декор и тонкая резьба.
        Кибировская определенность обманчива. Она только старается быть детски непосредственной, точнее — автор мечтает о наивности: «Только детские книжки читать! / Нет, буквально — не «Аду» с «Улиссом», / а, к примеру, «Волшебную зиму в Муми-доле»... / А если б еще и писать!..» Автор, конечно, может изображать себя Снусмумриком, но показательно, что детские книжки рождаются из Мандельштама, да еще в окружении Джойса и Набокова. Знаменательна и последняя строка — сладкий мечтательный вздох о наивности в творчестве, преодолевшей сложность, а также «интеллектуальность», «постмодернизм» и «деструктивизм», ницшеанство и фрейдизм, иронию и скепсис, пошлость уголовную и официозную, о которых так или иначе говорится в «Нотациях».
        В том-то и парадокс, что невозможен простой и наивный взгляд на вроде бы просто и наивно написанную книжку Кибирова. Именно вроде бы. Кибиров псевдодоступен. Это не опрощение, не руссоизм, не стилизация сказок и рассказов для детей графа Л. Н. Толстого, от которого Кибиров столь же далек, как Филиппок от Снусмумрика. Кибиров не перечеркивает культурной традиции, но пытается освободиться от штампов и общих мест, не только переставших быть откровениями, но из опор превратившихся в шоры. Культура этого рода не проясняет, а затемняет взгляд на мир, огрубляет слух, то есть становится сродни невежеству. Душевная грубость, глухота позволяют жить в безмятежной, но опасной иллюзии. А вот чуткое ухо и «нежная» душа явственно различают «метафизический ужас», нарастающий в мире:

        Плохо. Все очень плохо.
        А в общем-то даже хуже.
        Но вы ведь не чуете, лохи,
        метафизический ужас.

        Страх экзистенциальный,
        холод трансцендентальный —
        все вам по барабану,
        все вам, козлам, нормально.

        Я же такой вот нежный,
        такой вот я безутешный —
        прямо вибрирую, глядя,
        как разверзаются бездны...

        Правда, стихотворение называется «Ворона и козлы», поэтому пророческие откровения отчасти звучат как воронье карканье. Категоричности, как уже отмечалось, Кибиров избегает.
        Если угодно, это и есть ведущая черта его поэтики — декларированная застенчивость, нежность, чуткость и ранимость, почти страх перед словом, в котором столько опасностей, которое побывало в стольких устах, обросло столькими смыслами. Лучше — почти не говорить. «Почти», поскольку молчание и мычание, шепот и робкое дыханье тоже культурой освоены. Остается узенькая тропинка, по которой, жалуясь на лень и бесцельно прожитые годы, тихо и осторожно, пугаясь, стесняясь и зажмуривая глаза, — но при этом с удивительной ловкостью — идет Кибиров.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service