Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
Константин Кравцов  .  предыдущая публикация  
Интервью с Константином Кравцовым

02.04.2008
Интервью:
Александр Правиков
Досье: Константин Кравцов
        Пару лет назад в одной редакции ко мне в руки попал ярославский литературный сборник. Листая его, я наткнулся на стихотворение, показавшееся мне удивительно близким — одно из таких, прочтя которое, думаешь — «да это же моё, я так и чувствовал, но не умел сказать»:

        …Дщерь скорбей в неофитской семье,
        Всем недугам причастная нашим,
        В заграничном дареном тряпье
        Поглядим на закат непогасший.
        И, «Анчар» лопоча, собирай
        Листья желтые с кромки фонтана.
        Это наша дороженька в рай,
        просто русский наш путь без обмана….
                (Дочери Машеньке)

        Фамилию автора — Кравцов — я тогда запомнил, и с этого времени старался следить за его творчеством. А увидев (в церковной книжной лавке!) книгу «Январь», с предисловием Анатолия Наймана, с удивлением узнал, что Константин Кравцов, оказывается, священник. Содержание же книги подтвердило уже сложившееся у меня к тому времени мнение об авторе как о поэте, обладающем редким, — во всех смыслах, — умением сочетать веру и зрелое мастерство так, чтобы одно не мешало другому.

        На белом поле красный крест
        в ночи мелькнет тебе со скорой,
        и станет разуму опорой:
        вот поле выявленных мест
        и в неизбывном тупике —
        пускай не свет еще, но все же
        вот крест уже — в низинах дрожи,
        в глубинах тьмы, в Его руке.
                (Прогулка сумасшедшего)

        Сам по себе сочиняющий священник — достаточно массовое на сегодня явление. «Землю попашет…то есть, Богу послужит, попишет стихи». Но вот другого случая, когда священник — действительно крупный поэт без скидок на (или несмотря на) свое священство, я что-то не припомню. Это если, конечно, не вспоминать, например, Джона Донна со Свифтом. Стихи Константина Кравцова, повторяю, меньше всего походят на зарифмованные проповеди, от которых верующий умилится, неверующий скривится, и оба заскучают. Несомненная подлинность переживания в стихах Кравцова — это и не спонтанное высказывание «спроста», а трудная искренность, плод добросовестной работы и кропотливого отбора слов. Хотя автор как будто не стремится никого ни в чем убедить, а только сам влюбленно всматривается в мир и в слово и делится с нами своей радостью и любовью, «холодный горный воздух» христианства как бы сам собой сквозит в ясности и красоте стихов.
        Отец Константин — выпускник Литературного Института, лауреат нескольких конкурсов, в том числе Филаретовского конкурса христианской поэзии и Всероссийской литературной премии им. Есенина. Сейчас готовится к печати новая — уже третья — книга о.Константина Кравцова, «Парастас», в которой, как мне кажется, его стихи приобретают какое-то новое качество, усложняясь и разворачиваясь от традиционной силлаботоники по направлению к верлибру.

        Крины сельные, трава полевая, нынче есть —
        завтра брошена в печь, в геенну,
        но Ты говоришь: Посмотри,
        посмотри, как волнуется нива, поручик.
        Видишь ли ты этот ландыш?
        Вот, он кивает тебе. Посмотри
        на крокусы и анемоны, на маки —
        маки в полуденной каменоломне
        у Эфраимских ворот,
        вдоль дороги в Эмаус, в Дамаск
                (Крины сельные)

        Импрессионистская резкость образов порой доходит до кинематографической яркости, и в одной строфе уживаются колючая проволока, небесное воинство, Караваджо и Голливуд:

        ветка маслины в саду на переднем плане
        висела колючей проволокой, звезды, —
        стражи святыни, небесное воинство, —
        звезды спадали с небес, расхаживали по саду:

        желтые космы пламени, рубящие синеву —
        синеву Караваджо в скандальной ленте
        австралийца из Голливуда
                (Луна Мэла Гибсона)

        Мне представляется, что поэзия о.Константина может стать продолжением, синтезом двух линий современной русской христианской поэзии с ее европейским кругозором и мандельштамовской экстатичностью, с одной стороны, и умением сочетать повседневную реальность и вольное дыхание Псалтири — с другой. О новой книге, о смысле поэзии, о том, каково это — быть одновременно священником и поэтом, мы и говорили с отцом Константином Кравцовым.

        1.

        — О.Константин, в ваших стихах явственны северные мотивы, я знаю, что родились вы в Салехарде. Между тем, стихи ваши я впервые встретил в ярославском сборнике, и думал о вас как о ярославском поэте.
        — Да, в Ярославле я с 95-го. Оказаться там никак не входило в мой жизненный сценарий. Тем не менее, так сложилась жизнь. Семья у меня и сейчас живет в Ярославле, а сам я служу в Москве. А родился, действительно, в Салехарде, в Тюменской области, в 1963 году. Родители преподавали музыку (мама — пианистка, отец — духовые) в культпросвет. училище. Там я закончил школу и год работал после армии корреспондентом радио.
        — Вы закончили Литературный институт, расскажите немного о своей учебе.
        — В Литинститут я поступил в 87-ом, был в семинаре у Льва Ошанина. Но я недолго у него проучился — через год ушел на заочное, которое и закончил в 94-м. Собственно, я остался в его же семинаре. Он нам ничего не навязывал, как, впрочем, ничему и не учил в смысле мастерства… Вообще, Литинститут — особый случай...
        — Ну да, я и сам его заканчиваю, так что специфику представляю… Ну, а после что было? Как происходила эта метаморфоза — из поэтов в иереи? Конечно вы тут не первооткрыватель, много священников вышло из Литинститута: хотя бы о.Александр Шаргунов, и о. Ярослав Шипов …
        — У меня получилось вот как — я после первого курса сначала ушел в академический отпуск, а потом на заочное. И вот, будучи в академе, Великим Постом — это был 89-й год — я в первый раз причастился. С этого момента и началось мое оцерковление. И — чем дальше, тем глубже я двигался в этом направлении, а вся литературная жизнь отходила на второй… на десятый план. Я даже думал оставить Литературный, но духовник не благословил. И теперь не жалею о том, что закончил. Так что, где-то начиная с 91-го года, я уже начал работать при храме. Был и сторожем, и рабочим, и книги продавал в метро, и реставратором успел поработать. Ну, а уже позже оказался в Ярославле — по причинам житейского характера.
        — А «профильное» образование у вас есть? В семинарии не учились?
        — Нет, уже будучи священником я поступил в Свято-Тихоновский институт, но не закончил. Такую напряженную богослужебную жизнь, какую я вел в Ярославле, оказалось просто невозможно совместить с учебой.
        — Да, там, конечно, не такая расслабленная атмосфера, как на заочном в Литинституте…
        — тем более там два образования дают — светское и богословское, первое из которых — историко-филологическое — показалось мне излишним.
        — Вы говорили о том, что поэзия, литература отходили на второй план… А как же и когда она к вам вернулась?
        — Лет через пять после прихода в Церковь, и вернулось совершенно неожиданно, когда, видимо, произошел процесс внутреннего вызревания в слове того нового опыта, который я приобрел, вызревания вынашиваемых, но не сложившихся до тех пор в художественную форму тем.
        — А насколько гармонично уживаются два ваших … призвания, священство и литература?
        — Мне вообще кажется, что гармония — не совсем подходящее слово для христианской духовной практики... Потом, мне думается, что в моем случае это не два призвания, а одно.
        — Но все-таки, есть какая-то иерархия призваний? Если, скажем, жизнь сложится так, что придется выбирать одно из двух, а от другого отказаться? Или — нельзя отказаться ни от чего?
        — В том-то и дело, что я не противопоставляю священство и поэзию, чтобы от чего-то отказываться. Собственно, ведь Господь пришел спасти всего человека, целиком, да? То есть дать раскрыться в нас всем Им же данным дарам, дать им прорасти. И поэзию, и священство я понимаю как два способа выполнения одного и того же задания. Строго говоря, Священником является только Господь, мы лишь соучаствуем в творимом Им таинстве спасения. Точно так же и Поэтом является только Он, а мы лишь подмастерья в Его мастерской, в которой без Него «не можем творить ничесоже».
        И поэзия — это не то, что создаем мы, а то, что создает нас. Поэзия существует прежде нас, а мы в свою меру лишь помогаем ей проявиться.

        СМЕРТЬ АВТОРА

        — А смерти автора, кстати,
        радовались и раньше: один иерей
        врал о похоронах Лермонтова:
        Вы думаете, все тогда плакали?
        Никто не плакал. Все радовались.
        — Что нам до поля чудес, жено?
        но спит земля в сияньи голубом,
        те залитые известью ямы шаламовские,
        ученики в Гефсимании (в паузе слышно,
        как в детской дребезжат стекла вослед трамваю)
        есть, пойми, узкий путь, —
        узкий путь, а с виду безделица:
        звон каких-нибудь там
        серебряных шпор, когда ни одна звезда,
        когда звезды спали с неба как смоквы,
        и небо свилось как свиток, как тот сударь,
        и лишь тахрихим, та холстина в опалинах
        (в паузе — отрывок блатного шансона,
        проехавший мимо) и подумать только:
        какой-то там фотолюбитель,
        какой-то Секондо Пиа

        2.

        — о. Константин, когда я читал вашу книгу, готовящуюся к печати, обратил внимание на очень интересный перелом — ведь она четко делится на две части. Если во второй, где более ранние стихи, ясно читается ваша любовь к Мандельштаму, то первая часть — недавние стихи — явно написана с учетом достижений, скажем, западной поэзии. Там и Паунд, и Элиот. Обычно резкая смена поэтики характерна для тех, кто учится в том же Литературном, и у кого с каждым курсом, по мере накопления информации, меняется представление о поэзии. Но о вас я думал уже как о поэте сложившегося, определенного стиля. Откуда вдруг этот поворот?
        — Я думаю, что здесь вряд ли можно говорить о переломе, скорее — о развитии. Вы упомянули о Мандельштаме — он ведь, заметьте, разный в разные периоды, хотя и тот же. Что касается западной поэзии или, говоря словами того же Мандельштама, «мировой культуры», то я с юности тяготел к ней, да и в книге «Январь» это тяготение заметно, кто-то даже назвал меня православным западником. Мне, кстати, вообще кажется сомнительным и непродуктивным замыкание на своем, доморощенном, также как и любое другое замыкание, скажем, на определенной форме. Некоторые традиционные формы мне представляются если не невозможными, то мало эффективными, не совсем адекватными. Отсюда мой интерес к верлибру и вообще ко всему новому, что привнес в литературу ХХ век. Скажем, у меня есть короткое стихотворение «Синдология». По сути, это то, что называется, «ready-made», там ничего от меня нет, кроме организации материала, который сам по себе, как факт, показался мне явлением поэзии. Поэзии как Истины, невыразимой никаким другим способом. Не создавать «поэтическое», а находить поэзию в неожиданных местах... Знаете, как камушек с земли поднял, очистил... Все это как-то спонтанно происходит: записи того, что мне кажется небезынтересным с точки зрения художественной. Вовсе не для того, чтобы поведать какие-то истины, и т.д., потому что для этого не обязательно писать стихи…
        — чего многие, кстати, часто не понимают…
Поэзия — это совершенно особая форма коммуникации… Есть дежурный набор представлений о поэзии, что она должна и чего не должна…
        — Как у Пушкина: «…А мы послушаем тебя»
        — Да, и ответ на это может быть только один — тот самый, который и дает поэт у Пушкина. Поэзия не идеология и не способ морализирования, преподавания «смелых уроков», она вообще не средство, а цель, как тот же Пушкин заметил.

        СИНДОЛОГИЯ 1

        112 борозд от «бича, наводящего ужас»,
        30 точечных ран от терний, округлая рана
        между 5-м ребром и 6-м; сукровица, вода
        и пыльца, занесенная ветром ночным
        из пустыни Негев или с берега Мертвого моря:
        Reaumuria hirtella, Zygophyllum dumosum

        3.

        — Вы говорили о спонтанности. Можно ли понять это так, что вы пишете сразу набело — «и чем случайней, тем вернее»?
        — Вместо «случайней» я бы поставил здесь «чудесней». Но чудо творишь не ты, тебе оно не подвластно. Здесь тот же закон, что и в духовной жизни: твое дело трудиться, зная, что спасаешься не этими трудами, а по благодати. Трудиться до тех пор, пока не останется лишь «в безмерной разности теряться и благодарны слезы лить». И это несколько иные слезы чем у Пастернака. Ода «Бог» это никак не «стихи навзрыд», но именно поэтому ее результатом и явились эти неожиданные благодарные слезы. Вообще у христианина есть то преимущество, что он имеет благодатный опыт, который и является для него главным критерием. Короче говоря, я считаю стихотворение законченным, когда оно приносит не только эстетическую, но и духовную радость. А отличительное свойство радости от Духа, как писал кто-то из отцов, состоит в том. что она не оставляет по себе никакого смущения, даже самого тонкого, когда все очевидно... Именно к этому я и стремлюсь.

        ΑΝΤΙΦΩΝΟΣ
                        …как бы игра Отца с детьми
                        О. М.

        — И не забудь, что филолог
        по определению, друг — ο jιλος, —
        о друзьях же Своих
        так говорит божественный Логос,
        так Он сказал в одном из апокрифов,
        в Одах Соломона: И Я услышал голос их,
        и положил в сердце Моем веру их,
        и запечатлел на главах их имя Мое,
        ибо они — свободны, и они — Мои
        — И не забудь: безначально оно, безначально
        и потому бесконечно, таинство как бы игры:
        во свете Его невечернем — вечери наши,
        и здесь — в свете белой часовни луны:
        свете, светящем во тьме над кремнистым путем,
        вдоль которого высоковольтная линия
        тянется через иссохший Кедрон

        — Поговорим об именах, о тех, кто на вас влиял и влияет. Расскажите, как проходило для вас открытие поэзии, была ли какая-то эволюция авторитетов, смена ориентиров? Кто сейчас для вас важен, кроме уже упомянутых Паунда с Мандельштамом?
        — Конечно, эволюция была. Когда я начинал писать стихи, в 14-15 лет, в глухой провинции на краю России Мандельштам был почти неизвестен, не говоря уже о Паунде. В общем-то, я прошел типичный для провинциального школьника тех лет путь — от Есенина, Маяковского, Вознесенского, Евтушенко, к Серебряному веку и к андеграунду. Ну и разумеется, классика, к которой приходишь после переоценки всех ценностей. И не только русская, но и европейская: Гомер, Данте... Что касается Мандельштама, то я открыл его для себя заново, уже будучи в Церкви, и именно как христианского поэта. То есть поэта, у которого христианское мироощущение выражено ярче, чем у остальных.
        — Ну, а современники? Я прочел ваше стихотворение, посвященное покойному Денису Новикову…
        — Да, я считаю Новикова очень серьезным поэтом, увы, недооцененным. Сейчас, мне кажется, время буйного цветения, но еще не плодоношения. И вообще я не с очень большим оптимизмом смотрю в будущее, в том числе и литературы… Во всяком случае, что бы там ни было — мы должны делать свое дело…

        ДЕНИСУ НОВИКОВУ,
        УМЕРШЕМУ НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ
                        Рим. 8, 39: ни высота, ни глубина…

        Здесь вместо нот, как древле, Дионисий,
        одни крюки да петли наш удел
        и все ж ни глубина, ни волчьи эти выси,
        где «самопал» 2 звучит как «самострел»

        не самопал — стоит себе при дверех
        кириллица как встарь: мороз и сон
        и в нем — крюки да петли, но не верю:
        все той же веткой снег здесь осенен


[1] Наука о Туринской плащанице.
[2] Последняя книга Дениса.
Константин Кравцов  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service