Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Алексей Слаповский  .  предыдущая публикация  
Перечитывающий Парис
Алексей Слаповский. Второе чтение; Николай Байтов. Суд Париса

18.08.2008
Знамя
2001, №1
Досье: Алексей Слаповский
        Алексей Слаповский. Второе чтение. Вместо романа — «Новый мир», 2000, #10.
        Николай Байтов. Суд Париса. Повесть — «Новый мир», 2000, #10.

        Алексей Слаповский, хороший, по-моему, прозаик, опубликовал в хорошем журнале «Новый мир» немного странный текст. О том, как и что кто читает. Основная мысль вот о чем:
        Не новость: не мне одному эти вторые (третьи, четвертые) чтения приносят немало огорчений, но немало и радостей. А перечитывают многие; новых авторов никто (или почти никто) не знает. Литературные журналы практически недоступны, книги современных российских писателей выходят мизерными тиражами. В домах появляется литература чаще всего лоточная. Покупаются покетбуки с криминалом и эротикой, лечебники, эзотерика, несколько модных авторов-беллетристов.
        Один читает всю жизнь Горького, заучил уже его наизусть, другой — Шукшина (а у нашего автора Шукшин не идет по второму-то разу; как я его тут понимаю и поддерживаю по-читательски!). А нынешнюю литературу вообще трудно читать вторично, хотя какие есть замечательные имена — Валерий Володин, Андрей Дмитриев, Марина Палей.
        А дальше, как-то незаметно, без какого-то мостика особого, Слаповский сообщает нам, что вот, хотел написать роман, а он не получился, поэтому надо хотя бы извиниться перед журналом, которому роман обещан, и читателями. И извиняется. И благодарит. «За невнимание».
        И зачем это все?
        Процитированный выше всхлип о перемене в наших досуговых занятиях не очень даже горестный, если сравнить его с теми воплями о бездуховности-некультурности, которые издает иная периодика. Так, тихая констатация, отрывочек из журнала наблюдений за погодой в доме.
        И что же я обеспокоился, прочитавши все это?
        Вот есть у Алексея Слаповского «Книга для тех, кто не любит читать» (М.: «Грантъ», 1999). Там тоже много и о чтении, и о жизни. Но там нет этой вялости, что переполняет четыре страницы недавнего «Нового мира». Как будто за время, прошедшее с написания тех рассказцев, которые составляют «Книгу...», писателя подменили, отняли у него чувство юмора, оставив недоумение: ведь обо всем уже написано (например, у Достоевского)...
        Так в том-то все и дело! Ведь если бы Достоевский считал, что обо всем написано в Библии, мы бы остались без Достоевского.
        Для чего мучаются литераторы, когда перечитывать полезнее, чем читать?! Или хотя бы приятнее — заодно не только горьковского Сатина вспомнишь, но и себя, еще молодого и задорного, еще звучащего гордо.
        Самое интересное, что в этой же книжке «Нового мира» — повесть Николая Байтова, почти о том же, о чем прокламация Алексея Слаповского. Только у Байтова ситуация (жизненно-литературная) представлена как возможность или даже необходимость выбора. Суд Париса имеет некоторую процессуальную сторону, не дающую возможности уклониться от решения: если на тебя по чьей-то воле возложена ответственность, ты не должен пренебречь ею. Не можешь! Но (как это по-русски?) разводя руками чужую... беду? проблему?.. ты еще дальше прячешь от себя то, что накопилось у тебя самого.
        Герой Слаповского (то есть сам Слаповский) не обозначает свой внутренний конфликт как возможность выбрать одно из двух-трех. Он просто выбирает, отказываясь продолжать работу над романом. Отказываясь от еще одного прочтения своего метатекста.
        Валерий Вениаминович В., случайно оказавшийся в роли судьи поневоле, — тоже литератор. Он уже немолод. Он, можно предположить, много чего написал за свою жизнь, но с писаниной-то как раз он и не желает разбираться. Можно предположить, пока не желает. Хотя неясно, чего, какого такого знака от музы и судьбы (или: Музы и Судьбы) он ждет.
        Предполагаю. Может, наговоренный господином В. на магнитофон рассказ и есть его главная книжка? Признаться, не нравится мне тут перекличка с маканинским Петровичем, который только таскает за собой по жизни пишмашинку, а писать не пишет. Как будто достаточно иметь пинцеты-ланцеты-скальпели, чтобы считаться хирургом...
        Наш писатель-любитель (в том смысле, что его любовь к писательству бескорыстна: свои тексты он, как выражались некогда телеграфистки, передавал на себя и больше никуда, может, потому, что просто некуда) свято верит в интимность словесного дела и в то, что интимность эта — главное, ее охранять надо.
        Тут я несколько договариваю и додумываю за автора повести. Байтов пытается спрятать манифест во глубине сюжетных руд. И до какого-то момента это ему удается.
        Текст Байтова упруг, читатель не в силах от него оторваться, полагая, что сейчас, за поворотом, что-нибудь детективное случится. Валерий Вениаминович-то быстренько смекает, что его, тысячного покупателя богатенького мебельного магазина, в случае опрометчивого решения и порешить могут. Золотое яблоко, отдав которое одной из трех девушек-продавщиц, он выберет одну из трех концепций дальнейшего развития торгового предприятия, — конечно, кругло снаружи, но бойтесь позолоты, даже если она от Фаберже! Судьи независимы и подчиняются только закону, но у бизнеса свои уложения... Страх в повести присутствует, но присутствует и «информационная турбулентность прозы»: сначала герой размышляет о Судьбе в античном и современном варианте, потом о судьбе для него, случайного выборщика, талантливо рассуждают два из трех совладельцев предприятия. Заманивают его то дармовым подключением к Интернету со всеми его энциклопедиями, библиотеками и справочниками, то возможностью выпустить наконец ПСС (кто из неведомых читательскому миру писателей тут бы устоял, но не таков герой повести!). Просто везет В.В. на специалистов по фатуму и моргане!..
        И по ходу дела, конечно, литературные ассоциации возникают и приводятся. Как же без них? Проживший всю жизнь по гостиницам Набоков или сологубовский недотыкомка как близкий к нашему времени вариант рока раньше других появляются. Валерий Вениаминович хорошо знает предыдущую литературу и часто ее перечитывает. (Про синее собрание сочинений Горького ничего не сказано.) Он не склонен проводить в жизни переинвентаризации и переоценки. Ведь даже о мебели он судит строго.
        Не понимаю, зачем люди мебель покупают. Ведь она и так имеется, окружает нас. Если нам кажется, что она устарела, выкидываем ее, — это значит, что она не срослась с нами. Скажем, не составляла часть нашей жизни. То есть, собственно, мы ею не владели по-настоящему.
        Может быть, он и с литераторством своим сросся так, что в единственном своем нам известном рассказе предстает в роли персонажа. Ведь нельзя же отдать то, с чем сросся.
        Прежде чем пойти дальше, укажу на то, что и Слаповский, и Байтов в своих текстах, конечно же, касаются тонких технологий. Как же не коснуться того, что стало кровотечением и пищеварением всех словесников.
        Слаповский любовно поглаживает кнопочку «delete». Байтов устами одного из негоциантов рассуждает о ценности Интернета. И все вроде хорошо. Нынешняя интеллигентная публика, конечно, очень ревнует весь мир, прежде внимавший прорабам и бригадирам духа, к компьютеру. Кажется, он теперь больший властитель дум, чем народная наша интеллигенция.
        Но вот что я подумал. Ведь уже выросло поколение, которое литературные имена типа Битов и Байтов воспринимает лишь как искаженные термины — и вовсе не гуманитарного характера (биты — байты). Не надо ни с чем срастаться, а то наступит время омонимии, то есть — в данном конкретном случае — понятийной путаницы.
        Ни в компьютере самом по себе, ни в какой-нибудь особой схеме мебельной торговли (технологии!) нет ни нравственности, ни безнравственности. Тем более такой, о которой рассуждает В.В.В. — занимать поменьше места. Он говорит, отказываясь от места в автомобиле, что в мире с ограниченными ресурсами нравственно — это стараться занимать как можно меньше места, во всех смыслах, по всем измерениям.
        Машина — источник повышенной опасности — занимает слишком много жизненного пространства. (Может, это и есть разгадка того, почему литератор В. не пытается печататься?) Смирившийся человек чужд какой-либо экспансии. Ему хватает (жил-)площади, к которой он прирос.
        Что особенно хорошо в повести, так это полная гармония между внешним обликом Валерия Вениаминовича В. и житейскими воззрениями. Интеллигент-заплаточник словно и внешностью своей не желает никого перетрудить-перенапрячь, занять чужое место в городском пейзаже. Его потертость — этакая ненавязчивость, непритязательность (во всех смыслах — я на ваше не притязаю, у меня есть свое). И неудивительно, что при этом люди нуждаются в нем, как в какой-то точке отсчета. Ему можно доверить деньги — хотя бы просто для передачи; он не украдет. Ему не надо. Случайный его заход в мебельный салон — хорошо исчисленное стечение закономерностей.
        Кстати, может показаться, что Байтов не воспользовался возможностью сделать сюжет еще острее. Бухгалтер магазина Ирина Сергеевна и ее муж Виктор могли бы тоже представлять какую-то партию в этой внутривидовой борьбе. Нет, этим путем автор не пошел, оставив открытым вопрос: чего же конкурирующие совладельцы так трухнули при появлении Вити?
        Нуль — это совершенство, потому от него и ведется отсчет. Внешне совершенно «обнуленный» Валерий Вениаминович — при всей своей заплаточности человек богатый. Естественно, тут опять игра значений.
        Вот недавно в журнале «Уральская новь» (2000, #8) была опубликована интересная подборка воспоминаний о пермском киномеханике Владимире Самойловиче, ходившем по городу с двумя авоськами: в одной — продукты, в другой — книги. Этот киномеханик доставал из-под земли и показывал в клубе элитарные фильмы. Такой же бедный богач — делился с людьми своими радостями, делился и... умер, говорят, от голода.
        Печально это все, но безутешности в этом нет.
        Байтов хорошо построил свою повесть. Правда, его образы до того символичны, что временами кажется, что сейчас выстроятся в математическую формулу, которая очередной раз провозгласит, что добро больше и лучше зла. Что, нет в математике знака «лучше»? Зато в литературе есть. Она вся — такой знак. Ибо, пока ей присущ некий нравственный консерватизм, она, на какие сайты ее ни помещай, будет нам сигналить, что добро есть и должно быть.
        Хотя, конечно, ни сам В.В., ни виртуальный (в смысле — слегка расплывчатый) персонаж Слаповского — ни тот, ни другой не плох и не хорош.
        Тут дело еще и в диалогах, в которые втягивается Валерий Вениаминович (в том числе и с рассказчиком). Все-таки отношение к литературе как к кладовой нравственности тут присуще всем говорящим. И золотое яблоко от Фаберже в этом тексте своим сиянием еще немного и стало бы обозначать-освещать путь к сказочному счастью. Такая восхитительная фольклористика. Но Байтов, конечно, понимает, что в сказках полагается победу заслужить в тяжелом бою с драконами, а также вепрями. Или хотя бы простой и тихой скромностью. (Помните, у Достоевского? «Смирись, гордый человек!».)
        В повести побеждает скромный, неназойливый.
        В письме Слаповского самому себе побеждает тоже неназойливость. «Тихо сам с собою я веду беседу»... Как тут не вспомнить, что пораженья от победы ты сам не должен отличать!
        Теоретики релятивности нравственности—безнравственности будут окончательно посрамлены. Хотя и те, кто хоронит мягкотелый гуманизм, — тоже.
        И все-таки не слишком ли литература занята своими собственными проблемами? Ведь и даже о наилучших способах торговли дорогой мебелью (вот высокое искусство, господа!), о драме наезда бизнес-плана на менеджмент-проект она не желает рассуждать, не поставив и свое собственное, то есть узкопрофессиональное, лыко в строку.
        Ладно еще, нашелся у Слаповского бескорыстный читатель Горького...


  следующая публикация  .  Алексей Слаповский  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service