Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Как вдруг растормошенная зола...
О романе в стихах Владимира Гандельсмана «Там на Неве дом...»

03.03.2008
Новый Мир
1996, №10
В. Гандельсман. «Там на Неве дом...». Роман в стихах. СПб. Пушкинский фонд. 1995. 145 стр.


        Владимир Гандельсман - герой нашего времени: лишний инженер, котельный поэт, не был, не состоял, не печатался, не молод. С догуттенбергового острова снят адмиралтейским корабликом (имеется в виду эмблема нью-йоркского издательства «Эрмитаж»). Гандельсмановский «Шум Земли» до родных брегов дошел, поэта стали широко печатать журналы, вышли две книжки. Все обычно, типично, если бы не одна деталь: одна из этих книг - роман в стихах. Вроде бы теперь такое не пишут.
        Интересно, дают ли Букера за роман в стихах? «Не знаю - не пробовал». А почему бы не попробовать, правда на нашей стороне. Роман в стихах - это роман, не так ли? А стихи чему могут помешать?
        Не знаю, соблазнился бы Гандельсман, лирик с ощутимым дыханием «я», задачей написать роман в стихах, если бы не было у него права (переданного по наследству всем русским поэтам Пушкиным) на лирические отступления - не только права, но и обязанности: роман в стихах немыслим без них, ибо не существует как жанр вне соотнесения с «Евгением Онегиным».
        Но и у лирических отступлений есть свои обязанности по отношению к эпической основе романа. В то время как существует уже около века школа романа, как бы приглашающая таких поэтов, как Гандельсман, вступить в соревнование с прозаиками, - например, в поисках утраченного времени (и в самых разнообразных находках), перепрыгивая через сюжет в одно сплошное лирическое отступление, - русский роман в стихах пока не забывает о своем источнике и не отказывается от эпоса, хотя и позволяет лирике все шире на него наступать. Лирическая поэзия и так давно уже вытесняет эпическую, и не всегда на законном основании; просто (как не без ехидства замечает наш автор) поэты в свое время обнаружили: «Реальность чувств не трудно описать, / но вот реальность, вызвавшую чувства, / куда трудней...» В этих двух реальностях и пытается существовать «Там на Неве дом...»
        Название романа обозначает место (и заодно поэтический пейзаж - вглядитесь: там на неведомых...); время романа – «застой», вернее, это время сюжета, а время лирики простирается до раннего детства - 50-х годов. Сюжет не сложнее, но и не проще онегинского, автор чертит эвклидовы и неэвклидовы любовные треугольники, но не их наложение – «реальность, вызвавшая чувства». Это два детства – «румяного пионера» и бледной девочки из коммуналки, сооруженной в Царскосельском лицее; это служба «лишнего инженера»; альтернативное ей существование - в «котельной» или дурдоме. И, разумеется, город, Город. Все это «там на Неве дом».
        В стенах этого дома раздаются только легкие, звучные, объемные терцины - переливы иронии и нежности, беспечные шалости пера и парение в лазурных высях речи. Элегантный стих. (А каким еще пристало писать роман в стихах?)
         «Как слово «бытие» заострено / в последнем слоге! Словно бы иголка. / В нем «бы» - ушко, открытое окно, / в него продет жасмин, как нитка шелка, / или - суровой ниткою - зима, / (весна слюнявит пальцы втихомолку), / в него слетает осень - бахрома / с периметра хрустального осколка».
        Первая глава - о детстве, ничуть не менее райском, чем детство Никиты, Николеньки Иртеньева, Володи Набокова.

            Начнем с двора. Мы тоже из дворян
            отечественных и послевоенных.
            Хоть нас крестил, как водится, тиран,
            но двор был из дворов благословенных,
            что явно не входило в общий план
            по производству ценностей нетленных...
            Повсюду дров намокших штабеля,
            коптит, расштукатурясь, кочегарка,
            вокруг нее оттаяла земля.
            Прогулка. Голове под шапкой жарко.
            Снег сладко-липкий. Около нуля.
            И дворничиха, старая татарка,
            из прачечной несет мешок белья.
            Ее сережки вспыхивают ярко,
            как вдруг растормошенная зола.

        Если и нет достаточных оснований передавать эстафету энциклопедии русской жизни этому роману в стихах, то первую главу вкупе с третьей, о детстве героини (печальном, детстве-душе, дополняющем детство-тело мальчика), без преувеличения можно назвать энциклопедией детства в поэзии. Вообще говоря, ребенок - изгой серьезной поэзии, в словесность он допущен лишь на территории прозы. Ребенок только-только рождается в поэтической плоти. (Мы говорим о живых детях, а не о их бледных тенях.) И повивальная бабка - Владимир Гандельсман; половина стихов в сборниках «Шум Земли» и «Вечерней почтой» - о детстве, о доме, и все это - пронзительная лирика. Муза посетила этого поэта впервые при таких обстоятельствах: «И свет, что так ярок, и страх, что внезапно берет, - / впервые горят над купаньем грудного дитяти».
        За детством, потерянным раем, в романе сразу следует ад - советская служба молодого специалиста: «Владимиру с утра не по себе, / ему не в радость жизнь, по крайней мере - / на службе, именуемой КБ. / Он думает: пейзаж для Алигьери. / И если замыкать десятый круг, / то - накоротко и на инженере». Каждый второй из нас увидит себя в этом «образе лишнего человека», но и не только в качестве социального типажа; Владимир - человек, которого каждый должен преодолеть: «прыщавый юнец», конформист. Таковым он и живет, не замечая этого, всю жизнь. Он из тех, кто воображает себя поэтом среди черни, хотя сам плоть от плоти ее. Такие люди живут очень активно, вот и в романе главы, посвященные Владимиру, не могут пожаловаться на недостаток действия, на засилье лирических отступлений. Активность Владимира отдает мертвенностью. Видения смерти не покидают его и на любовном свидании: «Смерть. Где-то здесь. Не дышит. Как в шкафу / любовник из плохого анекдота. / Как ф.и.о., занесенные в графу. / Запри. Зачем. Я стражду. Неохота. / И кстати: не работает замок. / Плутовка. Не починишь ли. В два счета». В таком спазматическом стиле написана вся пятая глава романа, объявленная автором как дневник Владимира, законспектировавшего шаг за шагом сутки своей жизни. Это еще одна энциклопедия в романе - энциклопедия распада души.
        В четвертой главе роман превращается в эпистолярный. Переписываются между собой две эпохи – «оттепель» и застой, или гражданская поэзия с лирической. Шестидесятник-диссидент угодил в дурдом и забрасывает оттуда младшего брата, «котельного поэта», письмами на тему «Печально я гляжу на ваше поколенье»: «Вот поколенья вашего стезя: / озлобленность и трусость вам привиты / с младых ногтей, замечу между строк, / что если по нетрезвости Никиты / нам отломился воздуха кусок, / то вас как будто не было, вы сыты / столь тайною свободой (видит Блок!), / что позабыли, где она, квириты... / Павлушенька, прощай. Я одинок».
        Не сломленный советской властью, старший брат трогается умом, глядя на потомков. На гневные, скорбные и справедливые упреки брата младший отвечает, что любое политическое направленье – «лишь степень истощенья жизнелюбивых и творящих сил». Или: «Что предлагает разум? - неучастье, / по мере сил, в союзах (тех, что «за», / и тех, что «против», - это равнозначно)». Свои письма поэт наводняет образами мира, рожденными той восприимчивостью, какая может выжить только в состоянии «неучастья».

            Как до отказа тесный апельсин
            набит росистой мякотью, как явлен,
            как собран в капилляры, как един,
            как тишине внезапной предоставлен;
            лишь почитатель медленных картин
            увидит: с белоснежною прокладкой
            под кожурой - увидит - апельсин,
            и улыбнется теме кисло-сладкой.
            Лишь тот, кому не спится в этот час,
            кому над ослепительной и краткой,
            живой строкой склоняться всякий раз,
            и вновь над ней склоняться, как над грядкой,
            не надоело, - счастлив без прикрас.
            Лишь тот мой брат, кто бодрствует украдкой,
            к скрипучей лире стула прислонясь.


        Короче говоря, шуму дискуссий он предпочитает «шум Земли». Ответить на вопрос, кого из братьев автор считает правым в их споре, не составит труда: того, за кого он пишет стихи лучше. Вкус читателя решит спор.
        Герой отказывается не только от политической борьбы, но и от любимой женщины - вот когда классический треугольник (Я, Ты, Он) замещается неэвклидовым (жизнь, любовь, искусство). Так законченно пережил поэт любовь в воображении, что убежден, что путь ее пройден, а дальше лишь «позор и пораженье» жизни. Но не беда: «...схима отречения тайком / в стихе сумела так преобразиться, / что отыграла счастье целиком». То счастье, которого нет, а есть покой и воля?
        В романе шесть глав, больше тысячи стихострок, две реальности. Так какая из реальностей – «реальность чувств» или «вызвавшая чувства» - реальнее в этом произведении? Пусть ответят терцины.

            Абсурда нет. Есть только абсурдист,
            суть - человек, уставший от культуры.
            Не верь ему. Он на руку нечист.
            Пусть отрокам прыщавым строит куры.
            Когда преображает белый лист
            стихотворенье правильной фактуры,
            сермяжные вопросы бытия
             (допустим, время) - попросту помарка...
            И если записал когда-то я,
            что дворничиха, старая татарка,
            из прачечной несет мешок белья
             (ее сережки вспыхивали ярко,
            как вдруг растормошенная зола),
            то эхо специфического шарка
            ты слышишь и теперь из-за угла.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service