Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Ожившая статуя

09.08.2007
Татьяна Бек
        Максим Амелин. Холодные оды. Книга стихов. – М.: Symposium, 1996;
        М. Амелин. Ожившая статуя: Цикл стихотворений. // Новый мир. 1997. #11.


        Первую книгу Максим Амелин назвал «Холодные оды», что само по себе звучит вызовом – парадоксом, противоречием, оксюмороном. Ибо все-таки ода в русской поэзии – жанр, окрашенный в торжественную песенность, в приподнятость, даже в напыщенность и – порою – горячую хвалебность (хвала – русифицированный вариант оды). «Что может быть высокопарнее оды с приступом, восклицаниями, лирическим восторгом?» – писал в середине минувшего, «золотого», столетия критик Дружинин.
        Никого-то Максим Амелин не воспевает, не подымает, не хвалит, а уж жаркий приступ, раскаленные восклицанья и лирический восторг – фигуры лирической речи, ему максимально (на то он – скаламбурим – и Максим) чуждые. Он и впрямь прохладен, ироничен (и по отношению к миру, и по отношению к «себе нелюбимому»), закрыт, никогда не рвет на себе рубаху и чрезмерно откровенное самовыражение, похоже, почитает стилистически малопристойным грехом. «За парижской надрывной нотой / не спеши улетать в Париж»; или «ни жизни под юбку не лезу, / не хлопаю смерть по плечу...»; или «в жизни не слыхивал тяжеловесней* / собственной песни...»; все амелинские самоаттестации подчеркнуто противостоят исповедально лирическим штампам XX века – он как бы поджимает губы в брезгливо-аскетической гримасе: я, дескать, другой, я не свой, я не ваш. В чем есть (отчасти) мальчишеская гордыня и зависимость, ибо от того, к чему совсем и воистину равнодушен, никто так страстно не отрекается: полная независимость молчаливее – и неугодного оппонента постоянно в поле зрения не держит.
        Амелин всегда – равно и «там», и «здесь». Чем сильнее теснит его своей пошлостью, вульгарностью и чужестью современность, тем гуще в его стихах цитатность, реминисцентность, архаичность, на которую (вот главная чудотворная странность этой талантливой лирики) вся его надежда в омоложении усталой от сугубого «новаторства» русской лирической речи. В омоложении через густую и современно инверсированную архаику, через неологизмы, через остранение привычных идиом (во всех этих кунштюках внимательный читатель обнаружит глубокое и причудливое влияние державинской поэтики) – в омоложении, «потому что составился мой алфавит из одних исключений из правил».

        Раздерган Гомер на цитаты рекламных афиш:
        по стенам расклеены свитки,
        гексаметра каждый по воздуху мечется стиш
        на шелковой шариком нитке, –

        то долу падет, то подскочит горе. Не о том
        что лирой расстроенной взято,
        рожки придыханий о веке поют золотом:
        что небо по-прежнему свято,

        мечи не ржавеют от крови, курится очаг,
        волам в черноземе копыта
        приятно топить и купаться в лазурных лучах.
        Но чаша страданий отпита

        однажды навеки, – скорбей и печалей на дне
        горючий и горький осадок
        железного века достойному пасынку, мне
        да будет прохладен и сладок.

        Это стихотворение книгу открывает, и оно – кодовое. Сразу, в первой же строке, явлены и античный гений (а Максим болен античностью и – хотя болезнь эта, безусловно, высокая – делает себе постоянно, как мы недавно хором с ним сказали в устной беседе, «обэриутскую прививочку»), и рекламная афиша как апофеоз mass-media. Не просто явлены, но и сведены воедино: какова дисгармоничная мешанина современности – таков и сегодняшний поэт, от расхожих стилистических дорог не устающий с искусным «косноязычием» отрекаться. «Мне не стать ни певцом, ни писцом, ибо не, / ибо гордые поприща не по» – как видим, можно быть убедительным, отказываясь от семантики глаголов и существительных, всей тяжестью подспудного смысла ложась на заштатно-служебные частицы и предлоги: порою главная музыка звучит в проемах, зияньях, паузах. Молодой поэт ощущает себя железного века – пасынком, потому-то и идет с «рожками придыханий» в век золотой, где ему вольнее, естественнее, свойственнее себя, современного, познавать.
        Золотой век привлекает Амелина здоровой и иерархически организованной цельностью, бегущей противоречий меж духом и плотью, меж рассудком и верой, меж частным и универсальным.
        Избыточная цитатность Амелина – отсюда, она принципиально иная, чем календарно-анекдотная цитатность местного официозного разлива. Генерация пересмешников (говорю так не чтобы «пригвоздить», а попросту чтобы определить ведущий прием школы профессиональных наших «постмодернистов со справкой») использует, во-первых, цитаты хрестоматийно-расхожие, которые читателем самого ширпотребного уровня моментально раскалываются, как орешки, – чем стихотворец таковому читателю без труда льстит**. Во-вторых, постмодернисты-пересмешники всегда интонационно унижают (походя отбрасывают) чужой текст, без которого их текста не было бы.
        Аллюзии же и реминисценции Максима Амелина – от Горация и Катулла, Хвостова и Полонского до Мандельштама и Кузмина (а также веселая, то ритмическая, то философская, игра на равных с Бродским или Вознесенским) – всегда исполнены музыкального и, более того, мистического проникновения в иной мир.
        Сам Максим объясняет свою насыщенную цитатность и реминисцентность, ссылаясь на Элиота, который говорил, что настоящий поэт ощущает себя современником всех когда-либо существовавших поэтов. Да, таков и М. Амелин, связанный с мировой литературой настолько живо и естественно (как говорится, запросто), что нельзя не вспомнить и пастернаковское: «Пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По».
        Пожалуй, наиболее ярко родственная связь М. Амелина с исторически далекими словесными субстанциями проявилась в его уникальном творении – «Эротический центон, составленный из стихов и полустиший эпической поэмы Михайлы Хераскова «Россияда» в подражание Дециму Магну Авсонию некиим притворным пиитом» (М., 1997, тираж 20 экземпляров). Центон Максима Амелина не содержит ни единого не херасковского слова, но путем виртуозного коллажа все воинственно-эпические образы «Россияды» обретают иной – шутливый и фривольный – смысл, выявляя колоссальную метафорическую потенцию едва ли не любого в недрах русского языка образа, символа, названия. «Ибо именование его толкуют как покров лоскутный, то и собирается центон строка к строке кропотливо, но весело... – пишет М. Амелин в послесловии. – Читатель! Ежели волнения в сердце твоем не возникло, дух твой не возмутился и в сладостный восторг не пришел – отбрось мой центон, как ветошку бренную, – не для тебя он составлен – составлен ; он для умеющих сочувствовать, любить и дивиться».

        Своим орудием вступив в мятежный круг,
        Разит! – Совокупясь, как страшные стихии,
        То в груду сложатся, то раздадутся вдруг,
        Колико святы движенья таковые...

        Составленная из шести «лоскутков» херасковской поэмы (читатель имеет возможность восстановить из амелинского комментария к центону преимущественно батальный контекст, из которого цитаты бережной и резвой рукою современного лирика изъяты), строфа сия внезапно обретает откровенно эротическое содержание. Что это? И филологическая игра, и метафизическое открытие: если воинственно-разрушительную битву можно перевести в любовно-ласкательное слияние на уровне языка, то почему подобное превращение заказано потомкам «Россияды» на уровне неразъемной природно-исторической совокупности? Надо лишь бережно – дабы не порвать поэтическую ткань – вывернуть бытийную доминанту наизнанку.
        Итак, у старших, постсоветских, цитатчиков – пляска с прихлопом на гробах, у новых, внесоветских (а Максим Амелин, как я расскажу ниже, в поколении своем не одинок), – скорее благородная готовность ушедшие времена – отдышать. И не просто готовность, а интеллектуальная и поэтическая культура как погруженность, дающаяся лишь стихийной любовью. «Кто мертв, живи! Кто жив, мертвей!» – скажет Максим Амелин, зашифровав в этой, такой энергичной, строчке полемически перевернутую цитату из «Черепа» Баратынского: «Живи, живой, спокойно тлей, мертвец!» Финал «Черепа» гласит:

        Природных чувств мудрец не заглушит
        И от гробов ответа не получит:
        Пусть радости живущим жизнь дарит.
        А смерть сама их умереть научит.

        Творческому нраву и темпераменту М. Амелина такой рациональный завет недостаточен. Как так «от гробов ответа не получит»?! Он-то столетия спустя главные ответы на главные вопросы получает именно от «гробов», от надгробий, пепелищ, капищ, петрополей, папирусов, фолиантов и прочих знаков и отсеков канувшего. В них он видит жизни нынешней и грядущей (ее, так сказать, вещества) – куда больше, нежели в ежедневной яви. Потому и возникает в странной амелинской лирике важнейший образ-символ «ожившей статуи», способной как раз давать ответы, пророчить и предсказывать:

        Что ты еще предвещаешь, хвостатая?
        Что на хвосте принесла?
        Чем ты – невзгодами, скорбями, голодом –
        неотразимо грозишь?

        «Архаисты и новаторы» – знаменитая работа Юрия Тынянова. Исходя из этой формулы и ее перефразируя, можно назвать Максима Амелина ярчайшим в своем поколении архаистом-новатором. Через дефис, через соединительную черточку.

        * Курсив в цитатах везде мой. – Т. Б.
        ** Александр Кушнер в эссе «Перекличка», трактующем разнообразные возможности поэтической реминисцентности и аллюзийности, еще в конце 70-х предсказал спекулятивное и мелкое ответвленье от этой многовековой мировой традиции. «И вообще лес, в котором все кричат и перекликаются, может стать не лесом, а парком культуры и отдыха. Еще появятся такие поэты, имитирующие всех, вроде эстрадных пересмешников. Речь не о них».



  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service