Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Иван Дуда  .  предыдущая публикация  
Непричастность
И. Дуда. Разлинованная тетрадь: Книга стихов. / Вступит. статья А.Кушнера. — СПб.: Знак, 2003.

11.10.2007
Ольга Чернорицкая
Досье: Иван Дуда
        Сравнивая в своем предисловии поэтическую мысль Ивана Дуды с «мерцательной аритмией», А.Кушнер дает нам основную формулу поэтики «приверженца» его, кушнеровской, традиции: интуиция как «маховое колесо, приводящее в движение стихи». Поэтическая интуиция, по мнению Кушнера, напрямую связана с выражением коллективного бессознательного, а бессознательное проявляет себя неровно и как бы нехотя. Неровность стиха и неспешность формирования поэтической мысли ощутимы и на уровне внешней формы. Мысль медленно развертывается от первой строфы к последней, возвращаясь к собственному началу:

                        Не Марсель это шумный, не праздный Версаль,
                        а всего лишь Торжок или Клин,
                        но на женские плечи накинута шаль,
                        И нельзя обойтись без мужчин.
                        Искушенной стрелой своей сам купидон
                        метит в сердце при свете луны,
                        безобидно играет себе патефон
                        до войны. До войны.

                        О любви, о великой любви говорил
                        свет небес, упоительный свет,
                        потому что ни времени больше, ни сил
                        на жестокость и ненависть нет.
                        Разозлится кукушка в двенадцать ноль-ноль
                        и прогонит вечерние сны,
                        и останется боль, и нужна эта боль
                        для войны. Для войны.

                        Я не вправе судить, но имел же Версаль
                        благородный и титул, и чин,
                        только третьего рейха железо и сталь
                        все же гнул в одиночку мой Клин.
                        Он за черный возьмется, за каторжный труд,
                        он с боями пройдет полстраны,
                        чтобы люди и боги могли отдохнуть
                        от войны. От войны.

                        В мире тихо, и в доме открыто окно,
                        будут звезды гореть в полумгле,
                        от которых, должно быть, расстройство одно
                        и несчастья одни на земле.
                        И в полете стрела, и разит купидон
                        ею сердце при свете луны,
                        и не может не грустно играть патефон
                        до войны. До войны.

        Однако рассматривать стихи Ивана Дуды как выражение коллективного бессознательного — задача бесперспективная, поскольку во внутренней форме его стихов ощущается некая антимифологичность, не построение мыслеформ, а принципиальная бесформенность сознания, отсюда — внеположенность поэтической точки зрения любому центру: «я» автора, «мы» общества, «они» идеологов и учителей. Вот почему нельзя согласиться и с кушнеровским «никак себя из толпы не выделяет». Здесь не деиндивидуализация, а позиция невмешательства поэтически мыслящего индивида в земные и божественные дела, то есть в дела толпы и Бога, не развертывание коллективно-бессознательных мыслеформ, а демонстрация отчужденности и непричастности им. Когда Иван Дуда говорит «мы»: «орлы из сословия хищных пернатых, мучительно долго ходившие строем», «все учил нас Лунин и Рылеев о высоком думать, о духовном», «нам везло на вранье и на пафос зловещий», «Сталинской премии нам бы хватило» — не чувствуется несомненной причастности автора к сообществу, означенному этим личным местоимением: в подобных иронических конструкциях местоимение обезличивается, автор отстраняется от «мы» и смотрит на всё со стороны. Авторская точка видения у Ивана Дуды где-то сбоку, в стороне от происходящего («я с окраин империи»), автор как бы случайно присутствует здесь, в этом неприбранном мире, где «замок... некому врезать и некому вымыть полы». Он отчужден и от собственного жилища, и от страны, он в мире скорее «нет», чем «есть»:

                        Не шельма в стране хлебосольной, не Воланд,
                        не бестия вовсе, не пройда ничуть,
                        не грязная тряпка для грязного пола,
                        которую негде к тому же приткнуть,
                        не гиблое место в стране саксаула,
                        в стране незабудки не стыд и не срам,
                        не рыба с претензией, нет, не акула
                        с откормленным брюхом в полста килограмм...

                                            Май. Двадцать строк

        В соответствии с симптомами мерцательной аритмии все кушнеровские извечные «я» и «ты» (в смысле «я») заменены его учеником на «мы» (к действиям неопределенного «мы» автор определенно безучастен), все жизнеутверждающие кушнеровские нотки в поэзии Ивана Дуды заменены на нотки сомнения, повсюду гуманистское «можно» и импрессионистское «почти», но ни «можно», ни «почти» никак в судьбе лирического героя не реализуются. Они лишь свидетельствуют, что существует свобода выбора, некий соблазн:

                        не розовощекий, не розоволицый,
                        хотел бы и я неземные почти
                        почти по-шпионски нарушить границы,
                        почти что преступно кордон перейти...

        Словам «почти» и «можно» контекстуальный синоним — «да уж где там!» Эта нерешительность, скромность, побочность всему и непричастность ничему и есть та поэтическая жила, на которой держится весь каркас поэзии Ивана Дуды. Трехсложные размеры изобличают в поэте антиаристократа, самоидентификации («лопух с родословной тяжелой», «мы — лохи», «мне недалекому») — антиглобалиста. Ему хлопотно с теми, у кого есть честолюбивые планы. Поэт знает, что не выдержит конкуренции, что его «обойдут не спереди, так с флангов москали Еременко и Гречко».
        Если бы Дуда включил в книгу хоть одно стихотворение, претендующее на «большую поэзию», на то, чтобы поколебать основы мироздания или утвердить себя в мире и поэзии, или же стихотворение, обращенное к толпе, массе, — вся книга рассыпалась бы. А так она спрессована позицией беспретенциозности. С наибольшей ясностью поэтическое кредо автора выражено в образе стыдливого сердца:

                        но сердце, скулившее тысячу лет,
                        стыдится на белый молиться на свет,
                        на необустроенность эту, на бедность.
                        <...>
                        Скромны оттого, оттого и скромны
                        запросы мои, я иллюзий не строю:
                        достаточно выспаться, выйти на сны
                        умеренно серпообразной луны,
                        как снова забудусь и успокоюсь.

                                        «Для нас и для вас...»

        Поэт — слушатель, поэт — зритель. Он участник действа под названием безучастность. Его стихи пишутся как эскизы, которые совсем ни к чему претворять в картину. «Но Богу угодны и эти экспромты» — так спокойно, но железно автором отрицается возможность богозабытости культурной периферии, той самой, о которой писал петербуржец Василий Кондратьев в предисловии к сборнику Абдуллаева «Промежуток» (1992). Нет никакой богозабытости в мире Ивана Дуды, потому что и сам Бог находится где-то сбоку от своего творения, и этим точки видения поэта и Бога уравнены. Возможно, такая отстраненность Бога и поэта от создаваемого ими мира в поэзию Ивана Дуды пришла с иллюстрации Гюстава Доре к «Бытию», где Бог, создающий мир, представлен на заднем плане картины, причем сбоку, а не в центре, где согласно мифологических представлений, ему надлежит быть. И если позицию «сбоку от создаваемого мира» сделать конструктивным принципом поэтики, то можно избежать феномена потемкинских деревень, когда за красивыми фасадами не видишь изнанки мира. Именно невмешательство в дела сотворенного мира роднит позиции поэта и Бога. У Кушнера, как мы знаем, иной взгляд на позицию творца:

                        «Он распивает с нами чай.
                        При этом льет такие пули!
                        При этом как бы невзначай
                        Глядит, как ты сидишь на стуле».

        Для Кушнера создатель, наблюдатель и деятель соединены в триаду. Творец — в центре событий, его душа — центр вселенной. Он помогает им свершиться. У Ивана Дуды творец — это создатель, наблюдатель, но минус деятель. То есть творец, как и сам Бог — сторонний наблюдатель.

        Взгляд со стороны позволяет не только увидеть изнанку вещей, но и увидеть изнанку себя (посмотреть на себя со стороны). Поэтому и нет в стихах Ивана Дуды трагического героя — центра вселенной, нет центральных для лирики романтиков любви и ненависти, печали и восторга — все эти пережитки поэтического аристократизма остались в докушнеровской эпохе. Здесь мы видим и следование кушнеровской декларации о вторичности трагедии в сравнении с целительным током жизни. Переживания исключительно на уровне быта или сведены к нему: горечь в сердце не иначе как в связи с горечью рябины, способы жизни и самопознания выбраны в соответствии с тем, получаешь ли ты в процессе их реализации удовольствие.

                        Жизнь от противного всё же есть способ
                        жить в удовольствие, жить без надсады.

        Реалии провинции, — они присутствуют в стихах Дуды повсеместно, — обретают созвучие с теми сторонами души, которые тоже как бы на окраине.

                        Вот еще новость — подсолнух не вырос!
                        Перехитрил нас подсолнух, и крепко,
                        скидка на влажность отсюда, на сырость.
                        Что вы, угодья хорошие — редкость.
                        Ниже немного госплан по фасоли,
                        план по капусте, издержки, изъяны...

        Лет тридцать-сорок тому назад такой текст считался бы рифмованным отчетом с полей и прекрасно бы смотрелся если не на первой, то на второй полосе районной газеты. Автором его мог быть агроном, или, скорее, его жена с филологическим образованием. На эти отрывки — традиционные клише — автор накладывает речь обывателя, и в контексте вполне современных форм стиха этот отчет с полей выглядит вполне естественно, как постмодернистский прием, тем более что объект говорения нам представлен далее: «Кто говорит? Говорит репродуктор».
        И позиция автора явно не соответствует позиции репродуктора:

                        хочется жить, панегирик и оду
                        просто писать и писать по заказу,
                        плюнув на трудности, на непогоду.

        Противостояние личного (стороннего) и общественного (центрального) в стихах настолько очевидно, что любые поползновения государства в обывательскую жизнь автора выглядят абсурдно:

                        Нас могла лишь махровая косность
                        На сто первый по глупости выслать.

        Он это рифмовал с необывательскими «космосом» и «смыслом». Выходит, что глупость сопряжена со смыслом, а косность с космосом. Не слишком ли «далековатые» понятия?
        Впрочем, там не смысл, а «отсутствие смысла», и не космос, а «в космос не стремились». Значит, благодаря этим отрицаниям, понятия становятся не далековатыми, а вполне близкими.

                        Мы, конечно, за киноварь с гипсом,
                        за музейную пыль не держались,
                        полотно не тянули на Диксон
                        длинной-длинной, как век, магистрали,
                        под предлогом надуманным в космос
                        не стремились, не видели смысла.

        Три «не», и, несмотря на эти не, их все-таки выслали? Но если мы повнимательнее к этим «не» присмотримся, то в них нет ничего такого, за что можно было бы выслать. Разрешено было держаться за киноварь с гипсом, за музейную пыль, стремиться в космос и вообще поощрялось. И тем не менее... Если бы герои, заявленные как «имеющие привычку волынить», что-то по-настоящему делали, шанс попасть под наказание увеличился бы, несомненно. А тут сослали как бы ни за что — за саму позицию сторонности, за невротическое отрицание цивилизации, за окраинность, которая подразумевает непричастность и отрицает смысл репрессий: мы и так на окраине, куда нас еще? Сдвигание заднего плана на еще более задний — немыслимая в искусстве живописи вещь.

                        Нам сундук периодики левой
                        вождь партийный выписывал на год.

        Весьма характерная деталь, и прекрасно сопрягается с «потрепанный невод, наводящий тоску на варягов». Это все относится к глаголу «отвлекались». То есть, по сути, партийный вождь был заинтересован в том, чтобы его подопечные отвлекались на левое чтение (вторичность) и таким образом сам уводил с переднего плана.
        «С нескрываемым чувством восторга» — это так многообещающе, такой штамп, такое яркое, вытащенное из небытия переднеплановое чувство — и вдруг совершенно неожиданно: «плыли в сторону омута гуси». Появляется метафора «люди-гуси». Но относится она, скорее, именно к «махровой косности», ибо дальше идет: «разорившие походя двор наш»...
        «Поэтому и нельзя от этих стихов требовать безупречного смысла, тем более — логики: суммарная речь толпы алогична, косноязычие свойственно ей по определению», — пишет А.Кушнер в предисловии к книге. Но действительно ли отсутствует логика? Что со смыслом этих стихов? В чем находит свое проявление «мерцательная аритмия»? Да просто это хаос, обычный хаос мысли, в которой не наведен порядок:

                        Стоят с позапрошлой субботы
                        на век свой отжившей тахте
                        до ужаса просто, до рвоты
                        противные шлепанцы те.

                        <...>

                        А сколько, о Господи, мрази
                        напихано в эту нору,
                        что нужен не Герцен, а Разин
                        с призывом его к топору!

                        Нужны кандалы из железа,
                        но разве ж спасут кандалы,
                        замок если некому врезать
                        и некому вымыть полы?..

        Влияние Кушнера на Ивана Дуды несомненно. Привожу цитату из рецензии Алексея Машевского: «Например, у Ивана Дуды каркасом запутанного, разветвленного высказывания служит кушнеровская интонация. Ее роль примерно та же, что и роль строгих пушкинских размеров с точной рифмовкой в стихах Александра Введенского. «Размонтированная» семантика последних просто требует классического стиха, скрепляющего предельно свободную в лексико-смысловом отношении поэтику. Иначе конструируемая Введенским заумь оказалась бы вовсе герметичной для понимания, точнее, для восприятия. Так и без узнаваемых интонаций поэзия Дуды рисковала бы превратиться в маловразумительное бормотание».
        Кушнеровская логичность — пресловутый глобализм, когда автор (творец) на переднем плане, тогда как в стихах Ивана Дуды передний план порван на клочки (отсюда эффект маловразумительности). На заднем же плане «найдется, где плакать», но нет места прежней поэтике и традиционной образности:

                        Просветленный и грустный, клоню я к тому,
                        что и сказочный терем уже ни к чему,
                        ни к чему и воркующий тихо ручей,
                        уводивший нас в сумрак речных камышей <...>

        В том, что все связанное с субъектом непременно с «не», нет потери себя. Скорее, это необходимое условие сотворения поэтического мира, когда автор, стоящий как Бог на картине Доре, в лучах созданного им света (в случае уже имеющегося на земле света — освещенный поэзией своих предшественников), из ничего создает мир — реальный и иллюзорный одновременно. Он один и есть «да», потому что творец уже сказал ему «да будет».

                        ...
                        есть воздух иллюзий и воздух реалий,
                        полынь и ковыль есть, стрижи у воды,
                        есть на удивление буйная грива
                        воителя-дуба, он старше Орды,
                        и дом под горой, и плакучая ива,
                        для счастья сирень есть,
                        жасминовый куст...
                        Да сердце не терпит границ и предела:
                        Ему бы нектар привередливых уст,
                        да обморок плоти, да оторопь тела...

        У Ивана Дуды все стихи в его книге, за исключением трех: «Сокаль. В альбом Т.Б», «Из восточных мотивов». «Май. Двадцать строк», — никак не названы. Может быть, потому, что в них нет четко означенной темы. Все они — фрагменты пусть не книги, но тетради бытия, повествующей о жизни человека-мотылька, которая «трепетна и безответна».


  следующая публикация  .  Иван Дуда  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service