Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Анатолий Найман  .  предыдущая публикация  
Фрагмент большого сценария
О прозе Анатолия Наймана

14.05.2008
Татьяна Морозова
Знамя
2005, №6
Досье: Анатолий Найман
Анатолий Найман. Каблуков. — Октябрь, 2004, №№ 8—9.


        Предыдущий роман Анатолия Наймана назывался «Все и каждый». Тут тебе и серьезность, и обобщение: ни соединиться со всеми, ни отделаться… В названии нового романа слышна ирония. Уж очень хочется на своем настоять, притопнуть, а площадь-то давления с гулькин нос. «Каблуков» — это не ясный, значительный, но все-таки экзотический «Сэр». Не сэр Исайя Берлин — это наш, традиционный, русский человек все на том же rendez-vous, «как все, то есть как очень немногие».
        Герой романа — сценарист, как когда-то и сам Найман. В иронии, которая прочитывается в отношении автора к своему герою, главная составляющая — самоирония. Читатель, знающий излюбленных персонажей Наймана, встретится с ними. Появится и Бродский как художественная фотография: документальность, переплетенная с литературным анекдотом: «Орет, как на вокзале, машет руками. При этом в коричневой тройке и брусничном советском галстуке. Передавая майонез, конечно, опрокидывает на себя, на все предметы туалета: галстук, жилет, пиджак и брюки. Еще пунцовее пылающий румянец щек, еще громче картавость». И Ахматова, конечно. Причем и Бродский, и Ахматова, и Соснора, и С. Красовицкий, и другие имена, которые стали знаками времени и искусства, а потому удаленные от Каблукова как от персонажа вымышленного, тоже будут в романе. Эта «разность» между героем и автором, как водится, будет подчеркиваться. Потому что это все-таки не роман «о себе самом».
        »Каблуков» — пока — лучший роман Наймана. И потому, что недавно вышел, и по свободе и вдохновению, с которым написан. В «Каблукове» есть все, к чему привыкли читатели Наймана: размышляющий о жизни герой, иногда профессионально рефлектирующий, иногда исповедающийся с такой серьезностью, что и читать-то неловко, нескромно. Окружение героя со своими историями, отношениями, женитьбами, разводами, отъездами, КГБ, мнимыми самоубийствами и «гибелью всерьез». Старшее поколение с нелицеприятными оценками сегодняшней жизни в выражениях точных и готовых стать афоризмами. «Я думала: что еще они могут придумать? После НКВД, лагерей, поруганий, растления оставленных в живых? Ваше поколение — вот что. Индифферентных, нон-шалантных молодых людей. Придающих социализму «человеческое лицо». Делающих власть приемлемой».
Правда, «сегодняшняя» жизнь — это все тот же конец 60-х — 70-е. Про буквально сегодняшнюю, нашу жизнь, — уже каблуковские размышления, почти публицистические, будто заметки для статьи хоть в «Московских новостях».
        Старушек нет, их принципы, критерии остались только в памяти Каблукова и иже с ним, вот нравственный зазор и сузился. От старушек до Каблукова — в-о-о-н сколько времени и пространства, да какого! А Каблуков, что тогда, что сейчас, — все тот же. Еще в молодости в ответ на гневное обвинение: «Значит, и вашим и нашим?!» — Каблуков успел только бормотнуть растерянно: «Скорее, ни тем, ни другим». И это не конформизм, конечно, это другое. «Бормотнуть», потому что невозможно же вот так, в пылу, адекватно объяснить «ни тем, ни другим», что внутренне невозможно принять их логику и играть по их правилам. Ну, а если не «бормотнуть», то роман написать, придав ему форму большого сценария.
Книга, собственно, и обращена к тем, для кого жизнь — не хитросплетения внешних перемен, а направленное и осмысленное течение. И точка отсчета — при начале начал. Чуть ли не на первых страницах Каблуков будет перебирать в уме имена еврейские и древнегреческие, решив, что будущих детей хорошо бы назвать Георгием и Анастасией. Чтобы была земля и воскресение. Роман — об этом, о двух началах.
        Это все любимые наймановские темы, но именно в новой книге они приобрели особенную легкость, гармоничность, писатель будто нашел то, что давно искал, — форму, способную вобрать объем сюжетов и размышлений, которыми сегодня описываются его отношения с жизнью.
        В «Каблукове» и герои, и заглавный персонаж, и автор часто используют, на первый взгляд, не очень удобную конструкцию — двойного отрицания, которое, против обыкновения, не дает полного утверждения: «Мы, читая, принимаем, что оно было так, однако приняли бы и что по-другому. Главное — что не не так». Так вот в этом смысле «Каблуков» — если и не «воздушная громада», и не роман в стихах, то и не не роман в стихах. Роман в стихах в прозе. Тут и впитанные с молоком культуры лирические отступления — внутренний сюжет из жизни автора — человека поколения и всегда отдельного, того, кто, будучи из «всех», не перестает быть «каждым»; и сквозные темы, как внутренние смысловые рифмы, удерживающие и направляющие сюжет; и многоголосица героев, которая не сбивается на какофонию. И именно этим хорош «Каблуков». Читая его, испытываешь наслаждение от слова, выстроенности и продуманности структуры фразы, от свободного обращения с ритмом, который управляет повествованием и выводит его далеко за рамки сюжета. Эту книгу надо читать долго, медленно, чтобы не пропустить, не проглотить слова и смыслы, потому что все это аукнется и откликнется, и напомнит, что настоящий русский роман погружает в созерцание, а не подчиняет, не закабаляет внимание лихостью сюжета.
Роман А. Наймана извлекает из пассивной памяти очень важные вещи. Например, что искусство (не будем все сводить к поэзии), как и было сказано: «совсем другое дело», в смысле «выше нравственности». Нравственные оценки, выбор, репутация, ответственность за решения — все это в романе есть. Герой будет платить и за беспринципность, и за любовь к удобствам, и за малодушие. Но у автора другая точка отсчета, не сводимая по-школярски к «нравственным проблемам».
        Ведь можно было в качестве наказания за конформизм отнять у героя дар. Ну, исписался сценарист. Эка невидаль! На краю сюжета мелькнет такой герой, прозаик, которого близорукая во всех отношениях и уверенная, как водится, в своей правоте старушка поставит Каблукову в пример, вот, мол, как надобно писать. Молодой Каблуков не то чтобы обидится, но попросит пояснить, а потом как бы совсем некстати спросит, что старушка думает про Солженицына. Она хорошо ответит, прямо помещай в книжку «Что такое хорошо и что такое плохо». Но дело не в оценке Солженицына, а в том, что Каблуков невзначай указал мерило. Вот — писатель, даже и по старушкиным меркам, какое уж тут молодое дарование. Но у Наймана никаких прямых оценок и выводов. Читатель сам должен понять, что к чему. Только в конце, мимоходом, кто-то скажет, что тот многообещающий прозаик сейчас работает каким-то там помощником, власть обслуживает. То есть делает ровно то, в чем старушка близоруко обвиняла Каблукова. Там, понятное дело, никакого дара, если и был, не осталось.
        У Каблукова не то. Что бы он ни делал, его умение видеть в происходящем сценарий не только не теряется, а, наоборот, приобретает новую глубину. В романе представлены сценарии Каблукова. Хорошие. Когда в обыденной жизни как бы невзначай открывается нечто совсем не бытовое; когда конец становится началом нового витка смысла, неожиданного, подъемлющего взор и душу горе. Таков конец сценария «Конюшня», где нечистота и ущербность человеческой природы побеждается простотой, а потому величием духа. И над осмысляемой в лоб жизнью-конюшней взмывает конь Георгия Победоносца.
        А фильмы получаются не те. Замысел — одно, а кино — другое. Воплощение от слова «плоский». И кто бы ни снимал — шустрый делец и злой гений Дрягин или умелец делать большой стиль на русском материале Калита, — эти персонажи так же хороши, как их фамилии: намеки очевидны, но легки и ненавязчивы. Найман не пародирует никого конкретно, скорее, показывает другие, некаблуковские отношения с жизнью и искусством.
        Но кино больше, чем сценарий, — одному Каблукову кино не снять. Такое вот соавторство. (Кстати, о подвижности, условности точки плоского нравственного отсчета. Дрягин, втравивший Каблукова в противную во всех отношениях историю и с КГБ, и с отказом от авторских прав в его, Дрягина, пользу, потом честно, хотя и совершенно неожиданно отдаст набежавшие в Голливуде деньги заболевшему Каблукову. Показательная деталь в глазах Каблукова и автора: ни ярлыков, ни раз навсегда вынесенных оценок. Тут другой отсчет.)
        Со временем сценарии Каблукова приобретают новое качество: «Чем дальше, тем менее событийными становились его сценарии. Прежде всего в замысле — так что приходилось выдумывать для них происшествия. Потому что — что за кино без происшествий? Или искал он выхода <...> или эта бессобытийность ведет к новому кино. К кино положения вещей». Сценарист понимает условность слова, приближаясь к той глубине, где все сказано.
        Чувство меры, соединяющее религиозное и эстетическое начала, делает перо писателя легким. Поэтому неизбежное обращение к библейским историям и героям не выглядит ни назиданием, ни общим местом.
        Этот поиск верной интонации, в которой только и возможен разговор о жизни по большому счету, задается с самого начала романа, когда герой рассуждает о «тютельке», что это за слово да откуда взялось. И через сопоставление корней в разных языках, через мандельштамовское «флейты греческой тэта и йота» — к йоте закона, которая никогда не прейдет. Вот в этом — путь. От простого интереса — через привычно-культурные ассоциации — к Слову. И обратно, в поисках подтверждения Закона, — к культурным ассоциациям и идиомам, которые на всех языках хранят память об этом Законе.
        И это движение дает возможность Найману говорить о любви, предательстве, верности, чувстве вины, изгнании, избранности хоть Богом, хоть человеком. Ни намека — ни в лексике, ни в ходе мысли — на расхожесть, заданность, обусловленность моментом. Один из героев «Каблукова» рассуждает о том, что нельзя физику-ядерщику, проработав по любым причинам лифтером, не заразиться психологией консьержа; поэт, севший за руль, чтобы по-хемингуэевски узнать жизнь, не может не стать водилой. Найман не примеряет чужих одежд — ни либеральных, ни ура-патриотических, поэтому ему удается говорить своим голосом. Правда, Каблукову все же хочется высказаться — какой интеллигент удержится! Но дальше публицистики как-то не идет. Не его это. Получается как у всех. Вот последний сценарий, где все: бывшие охранник-немец и заключенный-еврей, Саласпилс, латыши, бывший военный Молотков, девушка, любовь, пробуждающая глубины души, ума и сердца, — это не как у всех. И это — правда.
        Голос Наймана, оставаясь современным, свободен от сиюминутности. Писатель видит, что корни всех сегодняшних сюжетов — в бывшем и никогда не престающем. Поэтому Ной, его сыновья и их жены, спасающиеся в ковчеге, будучи одновременно избранниками и изгнанниками, задали вектор жизни не только своим прямым потомкам, но и всем людям вообще, которые, впрочем, и есть — все — их потомки. «И всех выкинуло на другом краю света, чтобы окончательно закрепить для одних навечное обретение себя, для других навечную потерю».
        Интонация, глубина взгляда (автор с иронией говорит: пусть миллиметровая, но — глубина) выводит эти темы из профанной плоскости сегодняшней болтовни и восстанавливает их достоинство и значение. Понятно, что обращение к Библии неизбежно влечет рассуждение о еврействе и все болезненные следствия затрагивания этой темы.
        Найман и его герои говорят об этом все в том же русле — «ни тем, ни другим». Потому что, опять же, критерий другой. И это — тоже «совсем другое дело». Найман, вглядываясь, вдумываясь в судьбу евреев, которые, если настоящие, всегда одни и те же от книги Бытия до сегодняшнего дня, видит в этом движение к подлинности, к первоосновам жизни. «Потому что русский, доходящий до конца своей русскости: измученности и бесшабашности, покорности и крайности, — еврей. А в общем все, какой ты ни будь француз или лясотец, дошедшие до конца, — евреи».
        Это до конца пока не свершилось. Даже с героем романа, наконец принявшим решение, которое стоит ему жизни. В этом смысле финал «Каблукова» тоже открыт. Смерть героя — не конец его истории. Синопсис его жизни станет частью того Сценария, в котором у автора, его героев и читателей — свои сюжетные линии.


  следующая публикация  .  Анатолий Найман  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service