Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Все - Димочкой хотели называть?
О стихах Дмитрия Воденникова

12.04.2008
Дмитрий Воденников. "Holiday". - СПб.: ИНАПРЕСС, 1999. Тираж 500 экз. ISBN5-87135-087-9


        Книга Дмитрия Воденникова «Holyday», выпущенная издательством «ИНАПРЕСС» в Санкт-Петербурге, мне не нравится.
        Мне не нравится ее рыжий цвет и карманный размер, которые никоим образом не соответствуют автору незабвенного изысканного «Репейника».
        Для меня остается непонятным (а значит, неприятным) смысл и предназначение затейливой ориентальной фигурки с зонтиком и опахалом, которая настойчиво создает «дизайн».
        Но более всего мне не нравится редакторский текст, многозначительно размещенный на четвертой странице обложки и призванный, по-видимому, представить творчество поэта Дмитрия Воденникова гипотетическому читателю, а значит и мне, коль скоро я им оказалась. Этот текст не просто безграмотен, бессмыслен и претенциозен - он написан человеком, который не любит Дмитрия Воденникова и не понимает его стихов. Возможно, стихов понимать и не нужно - нужно всего лишь иметь смелость впустить их в себя. А вот если ты счел для себя возможным их издавать, или, иными словами, если ты взял на себя право быть куратором, проводником и «добрым гением» этого автора, или, другими словами, ты не устыдился поставить на соседней странице свое имя и имена еще четырнадцати «посвященных», то будь любезен - дай себе труд любить Дмитрия Воденникова - иначе ничего не получится.
        Может, кому-то не нравится то, что я тут говорю - но это его трудности. Я не беру на себя право выступать в роли критика. Я беру на себя право любить. (В противном случае терпеть Воденникова практически невозможно, но это важно здесь только в том смысле, в каком «они не хотят ни терпеть, ни гибнуть».) Собственно, не нравится - не читайте. Возможно, все это касается только меня. Если кого-то из вас тоже - я за вас рада.
        Стоит в эти стихи окунуться, не заботясь о собственном здоровье, как начнешь с ними спать и просыпаться. Мне кажется, здесь не без вируса. Если у вас стойкий иммунитет - поздравляю. Опять же, дальше можете не читать. Я пишу исключительно для представителей группы риска, таких же, как и я.
        Все стихи в этой книжке я знаю почти наизусть, я переспала с ними не раз, но это не мешает мне читать и открывать их снова, удивляясь тому, как они, тесно уложенные в карманный формат (тут я почему-то с улыбкой вспоминаю Гулливера в стране лилипутов), мгновенно разворачиваются и забирают тебя в свой внутренний космос, в котором, как в сказке - чем дальше, тем страшнее. И уже не видно ни экономичной упаковки, ни скудных полей, ни предельно измельченной гарнитуры Лазурского. Ты уже там, куда имел неосторожность забраться, а там можно заблудиться, как в себе самом. (К чести издателей следовало бы отнести тот факт, что книжечка надежно прошита - они догадались, что надо посильнее закупорить сосуд, в который стихи втиснуты под таким давлением, а то - попробуй их потом обратно запихни...)
        Я не собираюсь заниматься филологическим анализом стихов Дмитрия Воденникова. Во-первых, я в этом не сильна, а во-вторых, не считаю это уместным. Кто силен - пожалуйста: флаг ему в руки… Смею утверждать, что феномен этих стихов - не филологический, а психологический. С точки зрения науки о соединении слов не объяснить, почему тебя так забирает в плен и почему ты пытаешься это осознать только тогда, когда выбраться уже невозможно; почему пытаешься возмутиться, когда это уже поздно делать - ты сам напросился... С точки зрения филологии ты не сможешь объяснить, почему он, поэт, так умеет «воздухом дышать, как уж никто из них дышать не может», и почему он решил, что он лучше всех, и почему тебе крыть это нечем. А потому что тебя никто в это не втягивал. Может, тебя и имели в виду, но ничего тебе не дали иметь. Автор «Репейника» и «Трамвая» с тобой не заигрывал, любезный читатель, он ничего тебе не обещал, он не улыбался тебе, он с первых строчек честно дал тебе понять, что это его личное дело. И твое естественное желание подглядывать, ставшее вдруг отчего-то, при первом же прикосновении к этим стихам, патологическим - не его вина и уж никак не его проблема - это уже твое личное дело и твои трудности. И твои трудности, что ты будешь жалеть, очень сильно, до слез жалеть то ли автора, то ли лирического героя, который - вот ведь эксгибиционист какой! - показал тебе свой подсознательный пылающий ад, пустил тебя в эту несказанную муку, в эти страшные сны. (Подожди еще. У этого спектакля четыре действия. И лучшая логика композиции - хронологическая. Его игра в итоге окажется куда более жестокой - но справедливой.)
        Ты помнишь сказку дядюшки Римуса про Братца Кролика, который просил Братца Лиса не бросать его в терновый куст? В результате Лис был цинично обманут, но ведь он, неизменно желающий отведать крольчатины («Мне нравится, когда меня едят»), мог действительно не бросать. Он же продемонстрировал удивительное сочетание простодушного недоверия и легковерного любопытства. Кролик играл с огнем и выиграл. Потому что терновый куст - его дом родной. Читателю «Репейника» впору почувствовать себя обманутым Братцем Лисом, но автору ей-богу не до того, чтобы влиять на созревание читающего. И с кустом здесь все гораздо сложнее и страшнее. Он и дом, и Бог, и ад, и рай… А «зачем ты ходишь, зачем ты молишь?» Ты-то что под этот куст полез, подглядываешь? Там человек без штанов? Конечно, это всегда было интересно… Но это его куст, его цветущий барашек и все эти многоумные твари, грызущие его снаружи и изнутри. И чего ради он все это тебе рассказывает? Каким колдовством он тебя заставляет во всем этом присутствовать и страдать? А какая сила заставляет нас существовать в кошмаре сна? А если чужой сон пронзителен, как твой собственный? При этом заметь: в «Репейнике» абсолютно отсутствует собственно человеческая плоть автора - герой, если его можно так назвать, являет собой некий трагический сгусток универсальной материи, которая может сама себя съедать и уничтожать, быть пирожком с изюмом, цвести вербой, покрываться листочками, становиться адским лабиринтом для звериных игрищ, etc. - несмотря на сомнительное наличие разрозненных и тленных частей тела (рук, ног, губ, горла и даже откусанного мизинца)…
        Герой «Трамвая» имеет вполне конкретную прописку. Не побоюсь этого слова: московскую. У него есть адрес, друзья и даже черты лица Дмитрия Воденникова. Это нетрудно проверить - у него всегда в кармане зеркало, хоть он об этом не сообщает, упоминая другие предметы. Все становится конкретнее, осязаемее, интимнее. В том числе внутренний ад. Он перестает носить черты коллективного бессознательного - здесь он уже «матерчатый, подкожный», а рай, сравни, «подкладочный». Автор пишет «о себе». Собственно, он и в «Репейнике» делал это, но только в энергетически растворенном, безымянном состоянии. А тут вдруг он выворачивает карманы, как и собственную душу, понимаешь, наизнанку. Вместо беснующихся во мраке и в пламени тварей появляется настоящая живая кровь, с ужасом текущая по жилам и беззастенчиво рифмующаяся с любовью. Детские страхи превращаются в детские воспоминания. Мистические ландшафты и пространства сменяются земными, щемяще знакомыми. А то, что было «больше боли», становится просто болью - вполне человечески ощутимой и от этого куда более болезненной. Но вместо того, чтобы устыдиться своего случайно-бестактного проникновения в интимную жизнь чужой души, которая так безжалостно по отношению к самой себе продолжает обнажаться (А тебе ведь нравится бесплатный стриптиз? И ты думаешь, что на выходе не придется платить?), читатель (а он же и поэт, ибо кто же, если не поэты, нынче интересуется стихами), проснувшись, совершает вопиющее открытие: «Боже мой! Но ведь об этом же нельзя! Разве может кто-то, если он не безумец и не графоман, пытаться сообщать в поэтических строках нечто столь личное о себе, о смерти, о любви и снова о себе, о смерти… Что дает ему право быть уверенным в своей «гениальности», дающей ему право писать об этом? Но у него это получается!» И читатель-исследователь старается понять и объяснить другим, почему это получается у Воденникова, какими такими особыми средствами это достигается. Кровь-любовь с молоком, разноцветная прозрачность, воробьиное смирение, краснеющее бесстыдство... Но другой, наивный, но ушлый читатель-поэт, простота которого хуже воровства, делает другое радостное открытие: «Значит это возможно! Значит, эта тема поэтам не заказана! И мне не заказана!» Но этот, другой, опрометчиво встающий в очередь «воденниковообразных», явно переоценил степень кокетства, допущенную поэтом Воденниковым в почти трагическом вопросе «Кто же, кто же посмеет быть, кем был и смею я?» Если это вызов, то только для того, кто его захочет принять, а принять его захочет только дурак из вереницы безнадежных графоманов-подражателей. Они уже начали свое скорбное шествие. А Воденников опять всех обманул. Он рационален до невозможности.
        И при этом он никого не обманывал. Даже тех из читателей, которые решили, что этот распростертый и разоблачившийся герой нуждается в их любви и жалости, что он, с его страданием, близок им и понятен, а даже если и не совсем понятен (совсем не понятен), то все равно его нужно утешать, лелеять, красть и, в конечном счете, приватизировать. Ничего не выйдет. Он прекрасно знает, что «страдание» - это еще и выгодный товар, который хорошо продается. Цинично? А не цинично подглядывать и наслаждаться чужой болью, находя в этом мазохистское удовольствие? Вам нравится есть это? И вы думаете, что я как дурак разделся и теперь вам принадлежу? Вообще-то я в пальто, и с карманами у меня все в порядке… А если вы с таким сочувственно-нездоровым аппетитом поели моих страхов, моей души, моей плоти и крови, обливаясь слезами умиления, то напрасно вы думаете, что выйдете из зала просто так. Вы скушаете еще и это. И он преподносит «Весь 1997». Читатель кушает, но чувствует некую желудочную неудовлетворенность и изжогу (ведь он привык к многовкусному стриптизу, а тут автор сообщает ему: «Я - это очень, очень просто»), а кроме того, бедный читатель не знает, как реагировать на возникшее в оскорбленной душе смутное подозрение, что его здесь не ждали. (Почему-то он решил, что его ждали в предыдущих воплощениях. Но это на его совести. А тут он и вовсе не находит себе места.) Да еще и эта ощутимая пощечина в конце: «все восхищались? все меня жалели? все - Димочкой хотели называть?» Или еще кто-нибудь желает? Но читатель еще умеет себя успокоить и проявить «мудрую снисходительность» к «своему Димочке», не приняв последний упрек на свой счет. «Весь 1997» написан на усталом выдохе. Он никого не хотел обидеть.
        Но проходит еще год. Читатель хочет жрать. А поэт уже просто зол. И он уже не стесняется прямых намеков на читательскую прожорливость. Ты проглотил «Весь 1997»? Подавись теперь 98-м со всеми его многоточиями. «Обижать людей нельзя - но так получилось… Нехорошо получилось. Очень жаль». Ты считаешь, любезный читатель, что я жесток по отношению к тебе? Ты меня жалел, а я тебя не хочу? Но я сам к себе был безжалостен. Разве ты этого не заметил? Теперь я тебе уже не нравлюсь? А разве я тебе обещал что-то другое? Я тебе - ничего не обещал, так же, как и те, кто меня не читал. А раз ты имел смелость меня читать и жалеть, любуясь тем, как я пребываю во тьме («а я ведь там лежал здоровый и опрятный») - тогда надевай красивый пиджак, становись за спиной и приплясывай. Это проще, чем заглядывать во тьму. Я чужого не беру, и ты на чужой каравай рот не разевай. «Попробуй сам теперь собою насладиться». Фуршета не будет. Все свободны. Общий холидей.
        P.S. Один критик, написавший много умных слов про «Митин холидей» («Все - Димочкой хотели называть?»), не побоялся взять на себя роль предсказателя будущего, заявив, что в творчестве Дмитрия Воденникова невозможно появление такого стихотворения, как «Памятник». Пророчество особенно забавно в свете того, что поэт к тому времени уже написал это стихотворение: «Когда мои стихи осыпятся во прах…» И я хочу, чтоб вы об этом знали, любезный критик - могли бы дать себе труд, между прочим. Вам это тоже неприятно? Это я к тому, что прежде, чем писать о стихах, нужно их читать, потому что «о стихах надо говорить только в режиме любви».


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service