Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Дмитрий Авалиани  .  предыдущая публикация  
Авалиани — вал, лавина и лава

03.03.2008
Досье: Дмитрий Авалиани
        История русской словесности делится на три периода: до Авалиани, при Авалиани и после Авалиани. Пожалуй, подобное можно сказать о любом крупном поэте. Но в случае Авалиани это как-то особенно очевидно.
        Взять палиндромы. «Муза, ранясь шилом опыта, ты помолишься на разум». «Ах, у печали мерило, но лире мила чепуха». «Море могуче. В тон ему, шумен, отвечу Гомером: / море, веру буди — я иду буревером». До Авалиани не было у нас таких палиндромов. Не было и быть не могло. До Авалиани. Выдающиеся стиховеды не раз показывали и подтверждали: ну не приспособлен русский язык к палиндромам. (Как выражается в подобных случаях Вс. Некрасов, «они пробовали, и у них не получилось».) Не был приспособлен. Авалиани его приспособил. К палиндромам, анаграммам, равнобуквицам, метаграммам, листовертням, двоевзорам...
        Впрочем, именно с палиндромами дело обстоит не так просто. До (и отчасти при) Авалиани на этой ниве основательно поработали Хромов, Ладыгин, Гершуни, Борис Гольдштейн, Либо (который Витольд), не говоря уже о первобытных опытах Хлебникова... Вспомним хотя бы гершуниевское: «Мы доломались. Сила молодым. / Они — вино, / мы — дым...»
        И все-таки даже у перечисленных мастеров перевертня сочетание подобной языковой гибкости, сложности и в то же время внятности, а главное — безусловной поэтичности, — редкость, исключение. Авалиани же создал, что называется, корпус — сотни перлов такого класса и тысячи — сопоставимого. Такое количество при таком качестве — в качество (извините за тавтологию или, скорее, омонимию) действительно перешло. Некоторое число деревьев образовало лес, особый грандиозный полиорганизм.
        Последнее соображение еще в гораздо большей степени относится к непалиндромической комбинаторной поэзии. Скажем, анаграмматическим (не в том расплывчатом смысле, в котором зачастую употребляют это понятие, то есть не просто аллитерационным, а собственно анаграмматическим, буквенно-перестановочным) стихом на русском языке до Авалиани всерьез вообще никто не занимался. А он, опять-таки, создал корпус, массив великолепных текстов.

        Аз есмь строка. Живу я, мерой остр.
        За семь морей ростка я вижу рост.
        Я в мире сирота.
        Я в Риме Ариост.

        Ну, и так далее.
        Он жил словом. Жил в слове. Многогранность дара, интонационная пластичность поэтического голоса Авалиани, равно как его трудолюбие и плодовитость, невероятны. Он в одиночку умудрился создать целую собственную литературу, подняв буквенно-словесную игру (фонетическую и визуальную) до уровня высокой поэзии.
        В последнее десятилетие его, по счастью, печатали довольно охотно — в журналах и газетах, альманахах и антологиях. Вышло у него и несколько авторских сборников. И все же опубликованный Авалиани — капля в море Авалиани неопубликованного. Увы, ни одна из его выпущенных в свет книг, в силу их объема и особенностей составления, не являет сколь-нибудь адекватной панорамы авалианиевского поэтического мира. Воля ваша, неладно что-то в королевстве русского книгоиздательства.
        Как ни странно, Авалиани недолюбливал свой палиндром «Дорого небо, да надобен огород». Его раздражала популярность этого текста. Нельзя сказать, чтобы его вообще раздражала популярность, да и не был он ею особенно избалован. Но то обстоятельство, что из тысяч его палиндромов, вообще из неимоверного множества его разнообразных творений именно этот палиндром наиболее известен и всенародно любим, вызывало у него недоумение и даже протест. Не против простоты или краткости — автор бунтовал против смысла порожденной им самим фразы.
        Поэтому его привела в восторг моя вариация: «Дорого небо! Да! Не надобен огород!»
        В последнее время он бросил курить, объясняя это лаконичным: «Некогда».
       
        Я
        Митек-сатир
        отвопил, отчудя.
        Сяду, что ли.
        Повторит аскет
        имя.


  следующая публикация  .  Дмитрий Авалиани  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service