Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Довлатов и окрестности
О книге Александра Гениса «Довлатов и окрестности»

17.04.2008
Знамя
1999, №11
Александр Генис. Довлатов и окрестности. Москва, Вагриус, 1999.


        Один из практических уроков, воспринятых Александром Генисом у Сергея Довлатова, такой: всяческую литературную работу начинать с конца, с последнего предложения. Я, как человек пишущий, тоже всегда чувствовал, что стихотворение или прозаический текст получается только тогда, когда становится ясно, что будет стоять в конце. Вот эти строки, например, я писал уже после того, как записал главное впечатление от новой книги Гениса, поставленное в конец заметки.
        А начать я хочу вот с чего. Не так давно мы оказались с Генисом на одной конференции в Сиэтле. Утром вышли из гостиницы с намерением позавтракать в увлекательном районе рынка. Среди китайских, корейских, японских вывесок вдруг заметили одну по-русски: ПИРОЖКИ. Зашли. Уже по аромату, наполнявшему крошечное помещение, стало ясно, что выбор был сделан правильно. Но не успели мы произнести: «...с грибами...» или «...с лососиной...», — как пирожник в белом колпаке с криком «Вы — Генис?» по-ковбойски перемахнул через стойку. Он узнал любимого писателя по портретам. Он представился. Он мгновенно рассказал нам, что недавно испек пятьсот пирожков для президента Клинтона. О своем доме с сауной. И потом назвал свою фамилию, которая показалась смутно знакомой. «Я из Таллинна, — пояснил пирожник, — помните, у Довлатова есть про меня рассказ...»
        Ни Иван Денисович Шухов, ни Сандро Чегемский, ни солдат Чонкин не могли выпрыгнуть в то утро из-за стойки, а персонаж Довлатова — мог. Поэзия и правда у Довлатова — основная литературная тема в книге Гениса. Подобно лефовцам двадцатых годов, Довлатов стремился к литературе факта, но, в отличие от них, он действительно научился делать факт литературой. Генис называет метод Довлатова «импрессионистическим». Он пишет: «Как импрессионисты, он не настаивал на исключительности своего сюжета. Чтобы написать портрет мира, Довлатову, как и им, подходил, в сущности, любой ландшафт. Его пейзажем были люди — настоящие люди».
На полсотни страниц раньше Генис производит рискованный критический эксперимент — подключает Довлатова к традиционному противопоставлению двух больших художников, изображавших человека в ландшафте зла, Солженицына и Шаламова. «Нравственный императив Солженицына, — пишет он, — осмыслить опыт ГУЛАГа в пространстве всей национальной истории, найти ему место в картине мироздания. [...] У Шаламова тюрьма выносит человека за скобки мира, это — абсолютное, бессмысленное зло.»
        Выясняется, что возможна третья, довлатовская, точка зрения: «Зона или везде, или нигде...» — или, цитируя самого Довлатова: «По Солженицыну, лагерь — это ад. Я же думаю, что ад — это мы сами». В данном случае с Довлатовым можно спорить, а Генис прав, хотя они говорят одно и то же. Довлатову хочется возразить, что, исторически, лагерь Солженицына — это совсем не тот лагерь, в котором ему пришлось служить охранником в шестидесятые годы, что трагедия тотального уничтожения невинных принципиально не сравнима с экзистенцией несвободы уголовников и вертухаев. Но Генис не судит Довлатова, а описывает, и его описание точно.
        Главным образом, однако, это книга не о писательстве Довлатова, а о писателе Довлатове, т.е. очень интимная книга, потому что, как показывает Генис, писательство и было самой глубинной сущностью этого необычного, талантливого человека. Там, где у других запрятаны любовь и жалость к самому себе или нравственный императив (или и то, и другое), у Довлатова был чистый артистизм. Генис несколько раз правильно сравнивает в этом смысле Довлатова с Хемингуэем. Вообще один из самых интересных мотивов в этой книге — Америка. Случай Довлатова поразителен тем, что, в отличие от многих в его поколении, его личная юношеская американская утопия совпала с действительностью. Или он в реальной Америке создал для себя действительность по своим меркам. Генис красочно описывает Довлатова, редактора «Нового американца». Получается фигура из голливудских фильмов тридцатых годов — циничный, пьющий, мужественный и профессионально бескомпромиссный газетчик в захламленном офисе. То, что созданная Довлатовым американская действительность была не иллюзорной, доказывается вполне реальным признанием Довлатова в Америке. Все пишущие о Довлатове упоминают: он печатался в «Ньюйоркере»! Генис не исключение, но он говорит это не для того, чтобы навесить еще одну звезду на грудь своему герою, а чтобы напомнить нам о том, как, в сущности, печальна была жизнь преуспевшего в Америке русского писателя: «Милая редакторша из «Ньюйоркера» сказала, что рассказы Довлатова перестали печатать потому, что он умер, а в Америке предпочитают живых авторов: мертвые — это те, кто проиграл. У нас, похоже, — те, кто выиграл».
        Повествование Гениса переполнено занятными персонажами, потому что пространство непосредственных взаимоотношений Довлатова населяли люди парадоксальные — самый неделовой бизнесмен на свете, милейший книгоиздатель Гриша Поляк (увы, умерший к тому времени, когда книга Гениса вышла) и профессор (и баскетболист) Карл Проффер, напротив, создавший «Ардис», исторически важнейшее русское издательство 1970—1980-х годов (у Гениса, правда, ошибка: Проффер не был богатым наследником, происходил из рабочей семьи и всю свою издательскую жизнь бился в страшных долгах); Борис Парамонов, который сумел превратить халтурный жанр радиовыступления в сократический диалог, где он выступает и за Сократа, и за его собеседников; Вагрич Бахчанян, который возникает на страницах книги чаще остальных, потому что нет сил удержаться и не процитировать еще одну ужасно смешную остроту Бахчаняна (Дама: «Как можно жить, не читая Достоевского!» Бахчанян: «Пушкин жил».) Сам автор в снисходительном, но не кокетливом автопортрете. И многие, многие другие, вплоть до автора этих строк, которому, впрочем, Генис приписал отсутствующую в действительности физическую ловкость: пальма, на которую я будто бы «быстро и ловко залез», росла почти параллельно земле.
        По сжатости отведенного мне времени я рассказал только о том, что мне сильно понравилось в книге Гениса. В ней есть еще одно удивительное качество, объяснить которое я не умею. Когда читаешь от начала к концу, то и дело не соглашаешься: тут неверное наблюдение, там неубедительное замечание, это коряво сказано, а это сказано блестяще, но не обязательно, для красного словца. Неудачны, на мой взгляд, названия глав и название книги. Но, сколько бы раз и в каком месте, хоть наугад, ни открыть «Довлатов и окрестности», мгновенно зачитаешься и оторваться до невозможности трудно.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service