Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Коротко о книгах
О книгах Александра Гениса, Александра Жолковского и Андрея Левкина

18.04.2008
Ольга Кузнецова
Новый мир
1996, №6
I. АЛЕКСАНДР ГЕНИС. Американская азбука. Нью-Йорк. «Эрмитаж». 1994. 104 стр.


         «Америку... читать нельзя. Ее можно только увидеть» - как всякое царство природы, а не культуры. Отсюда - форма путеводителя, экскурсоводческие интонации и организующий принцип - жест: взгляните, это - автомобиль, это - банк, это - бассейн, а это - мотель... При чем тут природа? При том, что все это - мифологемы цивилизации, которой не иначе как «свыше» дана привычка называть себя «естественным порядком вещей». Поэтому - читать все-таки можно: автомобиль – «форма американской души», банк – «бог-бухгалтер», бассейн – «персональный баптистерий», парк - тот же собор; бензоколонка – «постоялый двор», а мотель «в прошлой жизни был... конюшней». Такое чтение-письмо порождает порой забавные картинки. Например, Базар: «В любой из европейских стран на рынке можно встретить похожих персонажей: ражие мужики и румяные бабы. Но в Гринвич-вилледж, на главном из дюжины нью-йоркских базаров, преобладают поэты, радикалы и сектанты... мужики здесь - оперные. Стоит только посмотреть, как они, читая в перерывах Кьеркегора, нарочито грязными пальцами привычно быстро переворачивают страницы».
        Метод явно восходит к «Мифологиям» Р. Барта. Противопоставление Нового Света - Старому при описании американского дискурса отсылает к оппозиции «лук – капуста», с помощью которой Генис описывал дискурс советский (см.: «Знамя», 1994, No 8). Если советская культура строилась по принципу капусты - вокруг кочерыжки, то американская цивилизация - милая просвещенному уму российского литератора луковица (пустота вместо стержня). Америка Гениса - от Автомобиля до Яхты - пространство по-домашнему уютное. Пафос - противоположный бартовскому: не разоблачающий, но - принимающий, даже - оправдывающий. И то: жест Барта имел в виду зарвавшегося буржуа, творящего от имени Нормы и Естества вещи ненормальные и противоестественные. Жест Гениса - из цивилизованной Америки в Россию, где норма «капустная» неактуальна уже, а «луковая» - еще. С любовью. Жест просветительский. Предсказуемый. Американская норма выписана либо с заслуживающей того симпатией: «Чтобы мир стал здоровым, его надо избавить от больных... Но чтобы мир был нормальным, он должен признать нормой и болезнь. Вот больница и учит больных жить с болезнью, а здоровых - с больными" (Больница), либо с - опять же - понятной незлой иронией: «Зоопарк, как и Америка, дитя демократии... В эпоху, когда на женщину в шубе смотрят как на живодера, у людей прав меньше, чем у зверей. С тех пор, как последние стали меньшинством, они пользуются большей безопасностью, особенно в Нью-Йорке, где зайцы пасутся в аэропорту Кеннеди, совы спят в сабвее, а орлы вьют гнезда на крышах небоскребов этого огромного города, где обитает 300 видов диких животных. Это если не считать тараканов...» (Зоопарк).
        Считается почему-то, что алфавитный порядок - самый неумышленный порядок на свете. Азбука - жанр, снискавший изрядное число разумных, добрых и вечных поклонников - от Флобера до Пригова. Жанр, расцветший в «эпоху постмодернизма», упоминаемую в «Азбуке» не реже Ролана Барта. Подобная организация пространства книги обусловлена также и материалом: автор стремился избежать, с одной стороны, «энциклопедической занудности», с другой – «безответственного импрессионизма» при помощи этой жесткой, заставляющей вспомнить сонет или Санкт-Петербург, структуры. Избежать удалось. Книга, кроме того что нескучная, еще и удобная: ее можно читать в любом месте, в любое время и с любой страницы. К сожалению, имеются полиграфические ляпы: Метро следует за Мотелем, Аптека заползает на территорию Автомобиля... А так - все в норме.
        Рисунок Вагрича Бахчаняна на обложке.

II. АЛЕКСАНДР ЖОЛКОВСКИЙ. Инвенции. М. Изд-во «Гендальф». 1995. 247 стр.


        Семантическое поле заглавного слова - от «открытия» до «сочинения». Целиком этот перечень приводится на странице 3. И вообще, автор с удовольствием вам растолкует: и что означают «инвенции», и из каких частей состоит книга, и почему она состоит именно из них. Все продумано: и композиция книги, и композиция каждого «этюда» - от исследовательской статьи «с претензией на краткость и читабельность» до «металитературного рассказа» с претензией на нескучность. Собственно, это - избранное. Вас интересует «творческий путь»? В книге имеется и биография, и «научно-исповедальное» эссе. А в общем - структуралистская прямая, где основные точки – «пред-» и «пост-».
        Обратимся сразу к «пост-» - учитывая, что перед нами новая книга. Не только к «-структурализму», но и к «модернизму» - учитывая писательские претензии автора. На фоне массового мероприятия по размыванию границ ситуация Жолковского все же нетривиальна: к границам традиционного пространства литературы он вышел не из самой литературы, а из науки, традиционно относящейся к литературе как к объекту - во-первых, изучения, во-вторых, письма. Обе точки пересечения важны, но примечательней - вторая. Разочаровавшись в возможности объективного описания, наука о литературе заменила эту претензию другой: быть в том числе и литературой (так же как и литература задумалась о самой себе). Новая (писательская) проблема: как писать? Как завоевать читателя вне узкого круга владеющих метаязыком коллег? Традиционному писателю свойственно, отправляясь на поиски своей индии, упираться в америку; «открытие» здесь зависит от «сочинения», от письма. Писатель - исследователь литературы вынужден всякий раз облекать априорное «открытие» в некую «форму». Чаемая «вторая простота» достигается с невероятными, заметными читателю усилиями. Тем ценнее завоевание. Дискурс Жолковского по-своему замечателен: сохраняя «наукообразность» (терминология, комментарии), он дышит пусть не легко, но ровно. Одышки не наблюдается - и слава богу. Однако «металитературные рассказы», не худший из которых помещен в «Инвенциях», выглядят все-таки очень... закомплексованно; читая, так и хочется сказать... тексту: «Ну, ты что, расслабься...» Я, как читатель, гораздо естественней воспринимаю «исследовательские статьи», отличающиеся желанной автору краткостью-читабельностью. Металитература может быть отменной литературой. Где герой - писатель, действующий на грани жизни и литературы; причем и жизнь, и литература понимаются как текст, а детективной напряженности сюжет соткан из нестыковок, неизбежных при любого «направления» переводе одного текста в другой. Здесь все начинается и кончается не Словом, но Текстом - дьявольская разница (за пояснением - к «Инвенциям»). Жолковский пишет «с сознанием пограничности ситуации», и герой предпочтителен соответствующий: плохой писатель и хороший гражданин Чернышевский; постструктуралист Мельчук; Лидия Гинзбург, название заметок о которой – «Между жанрами».
        Идеально же подходящ для этого «жесткого жанра» - разносторонне «пограничный» Лимонов (о нем см. также статью Жолковского «Графоманство как прием» в книге «Блуждающие сны...») в сюжете о «Красавице, вдохновлявшей поэта»: «Как мужчина он жаждет жизни, силы, успеха, а как тонко чувствующая поэтическая личность он обречен страдать, наблюдать жизнь и описывать ее, зная... что она кончается старостью и смертью». Начальный текст - стихотворение Мандельштама «Соломинка», обращенное к Саломее Андрониковой. Финальный текст - рассказ, «на который красавица, в молодости вдохновлявшая поэта, состарившись, вдохновила прозаика». Метатекст Жолковского - также и рассказ о том, как текст Лимонова вдохновил исследователя на данный метарассказ. Лимонову рассказ удался – «уж не благодаря ли «соавторству» с Мандельштамом, Пушкиным и Эдгаром По?». Читай: уж не знаю, как Лимонову, а мне мой рассказ удалс именно поэтому. «Проведенный анализ рассказа может озадачить читателя, убежденного, что кто-кто, а Лимонов попросту написал «то, что было». Но одно не мешает другому: факты отлить в законченную форму не легче, чем вымысел». Ну, это понятно: что «факт», что «вымысел» - все равно «текст». Озадачивает другое: «отлить в законченную форму». Вот уж где не стоит судить по себе, особенно - в ожидании «непредсказуемой реакции Лимонова».
        Между тем на реакцию Лимонова Жолковский рассчитывает не напрасно. Писатель-маргинал и маргинал-литературовед обживают границы литературы, приближаясь к ним с разных сторон. Чем друг другу и интересны. Жолковский - писатель для писателей-постмодернистов и исследователей-постструктуралистов, что иногда - одно и то же.

III. АНДРЕЙ ЛЕВКИН. Письма ангелам. – «Ё», 1996, No 1; АНДРЕЙ ЛЕВКИН. Тварь, больница, клоуны et c. – «Комментарии», 1995, No 6; АНДРЕЙ ЛЕВКИН. Смерть в СПб. – «Рижский альманах», 1994, кн. 3; АНДРЕЙ ЛЕВКИН. Наступление осени в Коломне. – «Шпиль», 1993, No 1.


         «Когда человек хочет курить, он должен - если у него нет сигарет - выйти на угол и спросить сигарету. Когда человек не знает, что ему делать дальше, он должен выйти на угол и спросить об этом у первого встречного. Ему дадут в морду. И он должен понять, что ему – повезло». Конец абзаца. Не угодно ли еще? Наугад: «Ты это то, что ты думал, что это было хорошим: всегда обмылочки, ошметочки с ангелов - ну, даже белого цвета и падали сверху. И до того, как ты стал взрослым, ты думал - это бумажки, на которых надо написать что-то для себя и прочих». И т. д. и т. п. в любом направлении - фирменное левкинское «et cetera, et cetera, et cetera».
        Вполне самостоятельные абзацы, связанные в самостоятельные же фрагменты, связанные в законченное и вместе с тем разомкнутое - в силу своей многослойности - целое, которое можно, конечно, назвать «рассказом», но разве что для того, чтоб в сравнении обозначились отличия. Плотный текст, не поддающийся пересказу. Текст - плотности тумана или музыки в авторском понимании этого слова: «Мы стали взрослыми со своей музыки, со своей музыкой из запятых, двоеточий, черточек длинных, черточек многих, точечек, стоящих под строкой, и считаем, что вся эта дрянь, которая из улицы, поворота, лужи, белых бумажек, - для нас. Раз уж мы тут». Текст - плотности букв на бумаге и вещей вокруг тебя.
        Связующие лейтмотивы: зима («Конечно, это я думаю зимой, потому что летом я бы не знал, что об этом надо сказать») - снег, смерть («Смерть тебе сухим снегом», - «недоделанному ангелу» Янке Дягилевой - одно из лучших «писем») - ангелы (классификация коих, имея в виду знаменитую борхесовскую, являетс все же сугубо левкинской) - угол, сигареты («Странно, всю жизнь меня пугало, что не окажется сигарет: ну, когда-то магазины закрывались рано, и не спрашивать же на углу у всех подряд. С тех пор прошло время, по ночам лавочки работают, а страх остался»).
«Мне повезло в жизни, и любая философия мне нипочем...» - позиция, имеющая тем не менее философическую подоплеку: «Степень свободы всегда осознается по тому, что увидишь между прутьями решеток: мы зоопарк для ангелов...» - и представляем зоопарком - их. Человек привык судить по себе, между тем как - от ангелов до знаков препинания - все живет по своим, неведомым человеку, законам.
         «Я не знаю, что откуда берется, и, значит, это можно представить себе как угодно»; «...если мои мысли не озабочены больше ничем, то они, конечно, должны обшаривать то, внутри чего они лежат»; «проснувшись с утра и увидев на улице прыщик или, скажем, какую-то шершавую сыпь, ничему не удивляешься, принима сей факт как должное, признавая за ночью право произвести с твоим телом что угодно», - позиция честная и плодотворная. Неожиданно и успешно взаимодействующая с традицией. Маиор Ковалев, обнаруживший свой нос независимым, здесь явно «свой человек». К тому же - записки по поводу снега и программное пристрастие «чиновника дл письма» к некоторым знакам: «СПб», «и т. п.», «et c.», «&» («некоторые буквы у него были фавориты»). Фавориты-персонажи: мысли, понятия, предметы, которые под рукой, а если люди, то уж – «свои». Литератор Могилев, например: «Когда я ехал в Петербург в конце декабря, то думал - интересно, забрал ли Могилев из коридора свои сапоги? Сапоги у него резиновые, целые, а погода в Риге была сырая, снег таял, кроссовки же дали течь по всей длине канта... Сапог весьма требовалось». Знак качества: читатель может не знать ни литератора Могилева, ни его творений (они и вправду мало кому известны), но «Могилев» без «сапог» - что «Башмачкин» без «шинели». «Ангелы» - они же и атрибут «свободы».
         «Если человеку удалось завернуть за угол, ему нет нужды помнить то, что было раньше». Левкин пишет исключительно про «здесь и сейчас». «Улица, когда повернуть направо, выводит к проспекту, где, если повернуть налево, точно будет висеть время на следующем перекрестке, возле входа в метро, но, подойд к перекрестку, про него и забыл». Время – «висит», про него забываешь, пространство же многообразно и соблазнительно. В результате «соблазнения» возникает реальность - насколько самостоятельная, настолько и вписанная в контекст. Все «новое» являетс таковым на фоне «старого» - Левкин это знает и «вписываться» умеет: Коломна, Кавказ, Петербург - чем «значительнее» фон, тем ощутимее сугубо здешняя, тихая любовь автора к трамваям-булочным-пивным-и-консервным-банкам. Как значок «СПб» на фоне Петербургского Текста.
«Тихо», согласно Левкину, и есть «красиво». Главный завет его прозы: «Не повышай голоса». Хочешь поговорить - подойди, прислушайся. Автор доверяет читателю как самому себе, мысля его не иначе как «своим ты». Потому и речь - старательно небрежная, внутренняя: «Лучше напейся, чем». Мы ведь «про себя» недоговариваем фразу, когда и так понятно. (Его «братья по речи» - Александр Введенский, Венедикт Ерофеев, Саша Соколов.) Такая речь далеко заводит: «С утра он встанет и, умываясь, вспомнит, что очень долго с кем-то прощался вчера вечером под утро». Она может быть расслабленной или напряженной, но - к чему кричать, когда «кругом... такая зима, что чиркнешь спичкой, а в соседнем лесу – слышно»? Когда ты сам себе - лес, тихий омут etc.
        При имени Андрея Левкина вспоминается что? Журнал «Родник», город Рига, потом - Петербург, маргинальные рассказы в маргинальных изданиях... Но, подобно неприличным уже, казалось бы, «ангелам» и «музыке», «маргиналии» «маргиналиям» рознь. Дело всего лишь в том, что - отличная новая проза.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service