Говорят, постмодернизм — это когда невозможно ничто новое, все уже было. И тут приходит Авалиани — и оказывается, что все наоборот: нет ничего невозможного, посильно любое чудо. Р-раз — и палиндром из экзотического штукарства становится живой речью, сверкающей на все лады: то афоризмом, то метафорой, то игрой стиля (а ведь бился над этим еще Хлебников — и ни в какую). Два — и какая-нибудь невинная детская словесная игрушка, вроде памятного с начальной школы «умножить = умно жить», читаем то так, то этак, — дает жизнь новому поэтическому жанру, тавтограмме (палиндром и тавтограмма — крайние приложения двух фундаментальных принципов художественной философии Авалиани: всеобщей обратимости — конец и начало относительны, условны, охотно меняются местами, — и всеобщей дву- и многозначности — никакое чтение не может быть единственным, всегда есть второй смысл). Три — и конструктивный принцип стиха (речевой поток сплошь пронизывается новой мерой) прикладывается к потоку истории: перед нами историфмы Авалиани, последовательность событий и дат, разделенных одним и тем же сроком, подлинная поэзия по классической формуле Ломоносова — сближение понятий далековатых, высекающее из них новый смысл.
Листовертни Авалиани — может быть, самое его из всех его чудес. К обратимости и двузначности прибавляется здесь еще одна идея: в искусстве не может быть ничего незначительного, художник использует, в качестве материала, все, что может идти в дело и, в конечном счете, волновать ум и душу, вызывать подлинное восхищение. В данном случае материал Авалиани — форма буквы (в сущности, даже футуристы так глубоко не копали). Авалиани не просто создал новый жанр — который еще и непонятно, куда относить: то ли это визуальная поэзия, то ли — невиданная вещица — визуальный палиндром, то ли просто маленькие мультики, герои которых — слова... Авалиани создал новый способ видеть слово — как одновременно часть и целое, статику и динамику, картинку и текст (в отличие от футуристической линии Крученых/Чичерин — Никонова/Сигей, где текст превращается в картинку и вытесняется ею).
И что особенно любопытно — все это не мешает Авалиани писать просто стихи. Или, вернее: просто писать стихи (потому что и просто стихи Авалиани не так просты). Пропорции игры, исследования, эксперимента и прямого лирического высказывания различны у него в разных жанрах — для того жанров и много, чтобы можно было и так, и этак. И вот это мирное сосуществование почти пассеистического (в диапазоне от Хлебникова и Мандельштама до ранних Пастернака и Заболоцкого) и сугубо инновационного в одном поэте Авалиани — знак особого творческого темперамента и вместе с тем знак эпохи.
|
