Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Испанская грусть
Мария Игнатьева. На кириллице. — М.: Изографус, 2004.

21.08.2007
Знамя
№6, 2005
        Обозревая поэтическое пространство русского зарубежья, я замечаю, что, оказавшись в эмиграции – добровольной или вынужденной, – поэт как бы застывает в том времени, в той культурной ситуации, которую он оставил в России на момент отъезда. Разумеется, есть исключения (не будем их перечислять, поскольку они у большинства на слуху), но в общем и целом это, скорее, правило. Дело, видимо, в том, что, хотя сейчас благодаря Интернету тексты всех доступны всем, в изоляции трудно самостоятельно выстроить систему иерархий. А учитывая то, что таких иерархий обычно несколько (поскольку есть разные литературные группы и направления), неудивительно, что большинство русских поэтов, работающих в эмиграции, предпочитают держаться, скажем так, золотой середины.
        В послесловии к новой книге стихов поэтессы Марии Игнатьевой, разделившей судьбу со своим избранником, школьным учителем из Каталонии, и ныне преподающей русский язык на родине Сервантеса, поэт и журналист Андрей Чернов пишет следующее: «Стихи Марии Игнатьевой свиты из любви, судьбы и звука. Свиты по старинному (но не устаревающему) рецепту истинного стихотворчества, то есть без малейшей оглядки на читателя и без подмигивания кокетке-моде». На более приземленном языке это означает, что Игнатьева придерживается классической традиции и чурается эксперимента. Тот же Чернов в стихах Игнатьевой усматривает влияние «Ходасевича, Крандиевской, Набокова, Ахматовой и, конечно, Мандельштама».
        Насчет Мандельштама с уверенностью сказать трудно, да и выпадает он, по-моему, из перечисленного ряда, а вот то, что Игнатьева избрала в качестве образца по крайней мере двух классиков эмиграции «первой волны», весьма симптоматично.

        Деревьев, выгнувшихся вдоль
        Реки с рекою заодно,
        Плакучий шелест над водой,
        Как заводной.
        Молчи! Я правильно живу,
        Соблазна тайного опричь.
        O Frailty, thy name is wo...
        Ты прав, о принц!

        Эти стихи датированы 1998 годом, но вполне могли бы – 1928-м. Или – 1938-м. Или – 1948-м. Но в последних двух случаях они, вероятно, были бы тоже написаны в эмиграции. Не то чтобы в России тогда таких стихов не писали. Просто уже писали и другое.
        Эмиграция трагична в любом случае, даже когда она добровольная. Трагична именно потому, что человек остается один на один с собой, в языковой, а часто и интеллектуальной, духовной изоляции, и лишь немногие обладают достаточной внутренней силой, чтобы изнутри этой изоляции породить нечто новое и значимое. Эмиграция инерционна, поскольку она раз за разом заставляет каждого отдельного литератора заново осмысливать чужбину. Это опыт, который нельзя передать, и освоение его требует тех духовных усилий, которые в противном случае были бы направлены на нечто иное, возможно, более продуктивное.

        В Средиземье ни с кем мне не
        Горячиться за чаем.
        При отсутствии времени
        У Адамова семени
        Между морем и раем,
        Ни света, ни темени –
        Молчим, загораем.

        Игнатьева вообще, видимо, давняя поклонница Толкиена (пятью годами и 66 страницами позже у нее в стихах промелькнет зеркало Галадриэли), но в данном случае Средиземье – конечно, Средиземноморье. А «отсутствие времени» – следствие жизни в этом Средиземноморье, где не с кем «горячиться за чаем» (не знаю, вольно или невольно получился у поэтессы этот забавный каламбур).
        Пейзажи, зарисовки, экзотические детали, культовые символы Испании – Дали, Дон Кихот, Кармен... Все это мы можем встретить в стихах Игнатьевой, не без надрыва обживающей вполне благосклонное и цивилизованное, но, как ни крути, чужое пространство. Нечто подобное я встречала в стихах моих друзей, в конце 80-х эмигрировавших в Израиль, Америку, Австралию... Даже люди, вполне равнодушные к топографии и пейзажной лирике, вдруг начинали наполнять стихи звучными топонимами, оливами, пальмами, небоскребами (нужное подчеркнуть). Слова Чернова о том, что стихи Игнатьевой пишутся «без малейшей оглядки на читателя», могли бы настораживать (приверженец «классического стиля», пишущий без оглядки на читателя, скорее всего, окажется графоманом). Но в данном случае они означают, скорее, что обилие этнических реалий необходимо не читателю (все те же реалии он легко может почерпнуть из переводной литературы), но самому автору. Говоря о них, он обживает их.
        Еще одно неизбежное следствие эмиграции – ностальгия. Как отметил Михаил Гаспаров в своих «Записях и выписках», ностальгия склоняет автора к эпосу. Эпос же требует напряжения, – отсюда часто преувеличенный драматизм обычных бытовых сценок и ситуаций:

        Археологи дрыхнут на грязном полу
        Постоялого детского сада,
        Где матрацы вот-вот превратятся в золу,
        Погорельцы советского ада.

        Обычный человек, что называется, обыватель, оставшийся на территории бывшего СССР после развала империи, скажет, что, да, атмосфера была, конечно, мерзопакостная, но в принципе жить можно было. И радости свои были, и трава была зеленее, и родители живы, и друзья моложе. Но уехавшим психологически спокойней видеть покинутое прошлое в черном цвете. Это приглушает боль расставания.
        Зато реалии ушедшего времени удерживаются в памяти эмигранта четче, чем у оставшихся, потому что они не «замываются» подправками и подчистками, новостроем, переименованием, тем плавным и незаметным изменением, которое происходит с окружающей средой для тех, кого она действительно окружает: «Увидишь с берега другого / Таких торжественных людей – / Замри: на Ленинские горы / Летит аквариум теней». Раньше был некий особый, диссидентский шик в том, чтобы Ленинские горы именовать Воробьевыми. Не знаю, возможна ли обратная ситуация, но то, что навязанное этой невеликой возвышенности имя может приобрести ныне некий дополнительный и сложный смысл, несомненно.
        Да, Бродского, оказавшего столь сокрушительное влияние на «культурную» поэзию русского зарубежья, в текстах Марии Игнатьевой практически нет, что уже хорошо. Однако такое ощущение, что для нее нет, скажем, «Грифельной оды». Или «Стихов о неизвестном солдате». Или «Поэмы без героя». Как, впрочем, не было их для массового советского человека, воспитанного на классиках XIX века, бардовских песнях и стихах Евтушенко. Стихи Марии Игнатьевой, скорее, оттуда, из тех времен и из тех поэтических традиций.
        Книга делится на две части – «Побег» (стихи, написанные вплоть до 1997 года) и «На кириллице» (с 1997 по 2003 год). Разумеется, эти две части – разные. И, не в последнюю очередь, полагаю, то новое, что прозвучало во второй части книги, связано с последними посещениями России. Не раз уже так бывало, что у живущих в эмиграции поэтов после хотя бы и краткого погружения в стихию родного языка появлялись новые степени свободы. И, разумеется, немалую роль здесь играет сверка «литературных часов» – более близкое и пристальное знакомство с тем, что делают оставшиеся здесь сверстники, а тем более с новыми голосами, новыми направлениями. Впрочем, полная изоляция тоже может быть плодотворной – поскольку, лишая ориентиров на «текущую моду», способна в принципе породить нечто новое и глубоко уникальное. Примеры, опять же, пускай каждый подыщет себе сам.
        В том же послесловии к книге Андрей Чернов не столько сетует, сколько констатирует, что три подборки Игнатьевой в «Знамени» (1997, 1999, 2002 гг.) «...были замечены (не критиками поэзии, которых сегодня просто нет, а своим братом-стихотворцем)». Здесь позволю себе с ним не согласиться. Критики поэзии сейчас наличествуют многие и разные (в отличие от советской литературной ситуации), в чем каждый, кто знаком с современной литературой, имеет возможность убедиться. Но стихи вообще сочиняются не для критиков.
        А что до трагедии, без которой поэзия невозможна, то она равно касается своим крылом и уехавших, и оставшихся. Но это – разные трагедии.


  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт
13.01.2018
О книге Михаила Айзенберга «Справки и танцы»
Лев Оборин
13.01.2018
О книге: Михаил Айзенберг. Справки и танцы. – М.: Новое издательство, 2015
Алексей Конаков

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service