Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Александр Агеев
Лёд и пламень
Александр Агеев. Газета, глянец, Интернет

28.08.2008
Знамя
2002, №9
Досье: Александр Агеев
        Александр Агеев. Газета, глянец, Интернет. Литератор в трех средах. — М.: Новое литературное обозрение, 2001. — 512 с.
        А. Агеев, обретающийся сразу в трех стихиях — газета, глянцевые журналы, Интернет, — лично мне более всего симпатичен в своей бумажной, а особенно в газетной ипостаси, ибо там его талант наиболее тесно связан со своей сестрой (связан своей сестрой) краткостью. Для сверхзанятых личностей, разрывающихся между собственной работой и желанием быть «в курсе» чужих агеевский жанр — критика критики и обозрение обозрений — просто неоценим: краткое и точное изложение чужой позиции (казалось бы, элементарно, а встречается куда как редко), умно и ясно прокомментированное с высоты своей, — сразу чувствуешь, что тебе сэкономили минимум час.
        В Интернете КПД заметно снижается, на интернетских просторах авторский стиль обретает некую неторопливость, «ветвистость» — вполне, впрочем, симпатичную, если и читатель тоже не торопится. Тем не менее Агеев, очевидно, един во всех трех ипостасях, причем единство это прежде всего мировоззренческое, ибо суд над текстами и событиями вершится с одной и той же позиции.
        Прежде всего ощущается, что автор большой «пахарь» на газетно-журнальной ниве, это чувствуется, что он действительно читает:
        «— от пяти до десяти ежедневных газет со всеми их приложениями;
        — все приличные еженедельники в обложках и без;
        — минимум десять ежемесячных литературных и окололитературных журналов;
        — 20—25 разного качества и жанра книжек;
        — 10—15 сайтов Рунета.
        Это не говоря уже о рукописях, которые тоже про книжки».
        И, что особенно приятно в наше время «терпимости», готовой превратить наш общий дом в дом терпимости, автор не снисходит к невеждам: «Общественная атмосфера, которая позволяет образованному человеку без стыда признаваться, что он давно ничего не читает, чудовищна». Сам же он во время странствий по полям и лесам нашей общественной мысли накрыл своими суждениями столько самых разных предметов — от затонувшего «Курска» до обиженного Лимонова, — что в книге чрезвычайно трудно выделить какой-то обозримый набор доминант. Легче, пожалуй, определить основные ее мишени: оторванный от жизни идеализм, необоснованный пафос («Россия, видимо, надолго отравлена разного качества пафосами», и пустую мечтательность, расстреливаемые с позиций рационально понимаемого здравого смысла. Отечественная публицистика «при всей ее разнородности — всегда какая-то угарная и раздражающая то пафосом, то нелепостью, то дилетантизмом», после нее «хорошо почитать что-нибудь спокойное, уверенное, напоминающее о существовании нормального (курсив мой. — А.М.) хода вещей. Например, что-нибудь про то, как профессионалы занимаются своим делом (а не множеством чужих или великим и ужасным «общим делом»). «Скепсис <...> (в доброжелательном к миру варианте) и есть синоним моего «скучного здравого смысла», штука жесткая и надежная. Сносу ему не будет». «И — сам несовершенный — не люблю я совершенства» — имеются в виду скорее всего посягательства на невозможное. Бытие не может быть райским — если будешь соблюдать осторожность, оно «постепенно станет таким, каково оно и есть, — нелегким, но выносимым». «Вся власть бухгалтерам и землемерам!» — если бы на место прежних возвышенных идеалов пришли низменные интересы, автор нисколько не сомневался бы в грядущем величии России: «Низменный шкурный интерес заставляет человека работать, взбивать, подобно несчастной зверюшке, молоко в горшке, чтобы превратить его в масло, которое, со всех нормальных точек зрения, есть благо — хоть плавай на нем, хоть на хлеб его намазывай. Но стоит человеку заглядеться в сторону идеала, как он начинает грезить с открытыми глазами, совершать многозначительные и возвышенные (оттого не менее идиотские) поступки и мало того, что тонет сам, но и тянет за собой ближних и дальних». Агееву по душе «либеральная “твердолобость”» Бориса Парамонова: «В эпоху ядерного оружия невозможно жить культурными мифами — потребна цивилизационная мелочность, оглядчивость, здравый смысл. Причем этот — цивилизационный — климат нужно распространить буквально на весь мир, ибо в нынешнем, поистине едином, но до крайности «мультикультурном» мире нельзя ужиться, сосуществовать вне единого общего знаменателя, которым может быть только рационально выверенная норма цивилизации».
        От идеала к норме — этот путь сто лет назад пытался проделать выдающийся социальный мыслитель Эмиль Дюркгейм, но был сметен — по крайней мере в России — коммунистическими идеалами: норма не способна опьянять — в этом ее слабость. Трезвый человек маложизнеспособен: протрезвев от своих фантазий, он начинает искать опьянения алкогольного, наркотического... Наибольшим своим благодеянием эсхиловский Прометей считал не огонь и ремесла, а незрячие надежды, которые он дал людям.
        Надо, однако, отметить, что при всем своем антиидеализме в конфликте между «должным» и «сущим» Агеев не желает безоговорочно признавать, что «сущее» и есть «должное»: «Исторический опыт свидетельствует, что от человека нельзя требовать слишком многого (вечного устремления к «должному»), но нельзя и пускать его вольно пастись по лужайкам «сущего» — как-то быстро отрастают на нем шерсть, рога и т.д.
        А вот как бы это найти некую меру идеальности и реальности? Вот о чем поговорить бы публицистам...»
        Что ж, давайте поговорим. Редкую фразу, пишет Агеев, не испортит слово «священный», и он прав. Но у меня есть серьезное подозрение, что даже самая умеренная доза идеальности не может быть проповедуема (усваиваема) без поддержки пафоса, без апелляции к «священным чувствам» — к бескорыстному благоговению, которое невозможно обрести чисто рациональным путем, а можно только «заразиться» (Л. Толстой) от других при посредстве тех или иных форм искусства — в том числе (а может быть, и главным образом) искусства диффузного, растворенного в повседневных человеческих отношениях. Проповедь беспафосности тоже требует пафоса, и его-то мне не хватает у превосходного публициста Александра Агеева.
        Вместе с тем нельзя же, конечно, требовать от человека, чтобы он был одновременно горячим и холодным, патетическим и трезвым. Но можно порадоваться, что кроме скептического Агеева у нас есть и возвышенный Померанц, уверенный, что жизнь стоит не на интересах, а на святынях.


  следующая публикация  .  Александр Агеев

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service