Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

напечатать
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  
Свет отсутствия

16.02.2008
Новый Мир
2007, №12
        Борис Херсонский. Семейный архив. — М.: Новое литературное обозрение, 2006. — 208 с. («Поэзия русской диаспоры»).
        Борис Херсонский. Глаголы прошедшего времени. — Стихи. — Одесса: Студия Негоциант, 2006. — 144 с.
        Борис Херсонский. Нарисуй человечка. — Стихи. — Одесса: Печатный дом, 2005. — 104 с
.
        «Семейный архив» вышел последним из трех рецензируемых книг, но написан он едва ли не раньше остальных. В интервью, опубликованном в журнале «Воздух», Херсонский сказал: «Началось с того — это был конец 1990-х годов, — что я сел за стол записать сложившиеся накануне стихи о том, как моя бабушка и ее сестра бросали камешки в колодец на вершине горы Боны в Кременце, — теперь это вступительное стихотворение к «Семейному архиву». Бабушка действительно мне рассказывала о том, как они бросали камни и считали секунды до удара. И тут я вдруг понял, что они не должны услышать ответного отклика, что удар камня о дно колодца должен прозвучать тогда, когда они уже уйдут. Это как звук гонга. В этот момент я увидел всю книгу. Объяснить это почти невозможно. Я написал довольно большой пласт текстов (по-моему, буквально за две недели), а потом уже дописывал без спешки» 1.

        Во вступительном стихотворении «Семейного архива» есть такие строки:

        Две гимназистки бросают в колодец камни
        и считают секунды: измерение расстоянья.
        Если помнить закон тяготенья,
        глубина вычисляется по формуле, точно,
        с легкой поправкой на время, необходимое звуку,
        чтобы выбраться к свету. Напрасный труд,
        ибо удара не слышно. Девицы глядят, склонившись.
        ......................................................
        Две гимназистки смотрят вглубь пустыми зрачками,
        но стоит им изменить направленье взгляда
        и, взявшись за руки, начать спускаться в долину —
        глаза наполнятся цветом фруктовых деревьев,
        шероховатою белизною стен известковых
        и оранжевой рябью крыш черепичных...

        И тогда со дна колодца долетает звук глухого удара.
        (Кременец, июнь 1910)

        Отзвук — ровно один, хотя, согласно «закону тяготенья», отзвуков должно быть ровно столько, сколько было брошено камней.
        Книга родилась из отзвука пустоты. Героини стихотворения этого отзвука не услышали. Его слышал только поэт. И как только пустота перестала отзываться — книга кончилась. Сколько камней было брошено в колодец? Может быть, ровно столько, сколько стихотворений составило книгу.
        Ирина Роднянская в статье, посвященной поэзии Херсонского, пишет: «Пустота — вообще ключевое понятие в поэтической философии Херсонского. Начиная метафизическим ее значением: «мир, сотворенный из нихрена» <...>. И вплоть до сегодняшней, надвигающейся пустоты, сигнализирующей о себе рассказчику окруженным паутиной трещин отверстием от пули в оконном стекле, неразгаданной бандитской угрозой: «Я пойман в эту сетку, попался, никуда не деться. / Нет паука — есть дыра, отверстие. Этот хищник — / пустота — беспощаднее, чем другие». «Этот мир облечен в пустоту, / понимаешь, ту, / что внутри и со всех сторон». «Постоянное ощущение непрочности существования, колебания земли под ногами — так говорит об этом поэт в своем интервью. — Стихи растут не только из сора, но и из трещины, из разлома бытия» 2.
        Всматривание в пустоту, ее взаимодействие с действительностью — эта тема прослеживается на протяжении всего творчества Херсонского: от первой книги «Восьмая доля» (1993), в которую вошло стихотворное переложение полного текста «Дао дэ цзин» («Книги Пути»), до «Глаголов прошедшего времени».
        Собственный вариант даосизма — философско-религиозного учения, основой которого является именно представление о пустоте, — Херсонский предложил в книге «Там и тогда» (2000).
        В 11-м фрагменте «Дао дэ цзин» сказано: «Тридцать спиц соединяются в одной ступице, [образуя колесо], но употребление колеса зависит от пустоты между [спицами]. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Пробивают двери и окна, чтобы сделать дом, но пользование домом зависит от пустоты в нем. Вот почему полезность чего-либо имеющегося зависит от пустоты» 3.
        Одно из стихотворений книги «Там и тогда» начинается с этой максимы:

        От обода к ступице сходятся тридцать спиц,
        но колесо ни к чему, если пространства нет.
        Под вратами бровей, под завесой ресниц —
        черный кратер зрачка — и тут исчезает свет.

        Сущность — это не то, что созерцаешь ты.
        Из глины стенки сосуда, но колесо гончара
        не ради глины вращается, но внутренней пустоты.
        Это яснее к вечеру, когда спадает жара.

        Это понятнее к старости, когда труднее дышать.
        На детство ляжет багровый отсвет вечерней зари.
        Похоть скажет с улыбкой: «Не стану тебе мешать».
        Совесть подступит под горло, расширившись изнутри.

        Если первые две строфы возвращаются к Лао-цзы (даже число спиц совпадает), то третья переводит высказывание в другую плоскость. Здесь происходит очевидный отказ от пантеизма китайского философа и появляется своего рода «категорический императив». Совесть и есть «внутренняя пустота», ради которой существует глиняный (скудельный) сосуд — человек.
        Как бы мы ни сосредоточивали свой взгляд на пустоте — увидеть в ней что-то трудно, поэтому неизбежно приходится исследовать границы: те самые края, где пустота окаймляет действительность и как бы заимствует у действительности форму. Самая резкая и характерная форма такой встречи с пустотой — это переживание ухода близкого человека. Когда умирает тот, кто нам по-настоящему близок, в душе (сознании) остается провал, разрыв с рваными, режущими краями. На этой грани пустота более реальна, чем действительность. XX век был щедр на такого рода пустоту.
        Иосиф Бродский заметил в Нобелевской лекции, что в современной трагедии гибнет не герой — гибнет хор. С этим трудно спорить. Но как показать гибель хора? Если завалить всю сцену трупами — выйдет кукольная комедия. Если устроить кровавую бойню во весь экран — это будет ужасно или смешно и очень быстро наскучит. Трагедии все равно не получится.
        Ответ на вопрос «Как написать современную трагедию?» был дан задолго до того, как вопрос был сформулирован. Это не стихи и даже не художественное произведение — это документ: блокадный дневник двенадцатилетней девочки Тани Савичевой. Дневник выставлен в Музее истории Санкт-Петербурга, а его копия — в витрине одного из павильонов Пискаревского мемориального кладбища 4. Я приведу дневник целиком. Он очень короткий:

        Женя умерла 28 декабря в 12 часов утра 1941 г.
        Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 г.
        Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 г.
        Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 г.
        Дядя Леша. 10 мая в 4 часа дня 1942 г.
        Мама. 13 мая в 7 часов 30 минут утра 1942 г.
        Савичевы умерли.
        Умерли все.
        Осталась одна Таня.

        Таня Савичева была вывезена из блокадного Ленинграда в августе 1942 года, но так и не выздоровела. Она умерла 1 июля 1944 года в возрасте 14 лет.

        Херсонский в «Семейном архиве» использует тот же строй речи, который задан дневником двенадцатилетней девочки. О такой трагедии нельзя говорить даже немного повышая тон. Здесь допустима только внешне холодная жесткая констатация. Малейшее выражение гнева или сочувствия грозит сорваться в истерику. Из этой констатации рождается эпос, и это эпос — антигероический.
        В «Семейном архиве», как и в дневнике Тани Савичевой, гибнут родные люди. Один за другим. Причем силы, которые их уничтожают, безличны — это рок или судьба, с ними невозможно бороться средствами, доступными человеку.
        Для ребенка мир исчерпывается его семьей. Каждый родной человек — это связь с большим миром, и весь этот мир дан через посредство близких. Поэтому смерть близкого человека есть и смерть целого куска этого внешнего мира — это незаполнимый разрыв. Когда близких не остается — мир гибнет. Это — локальный апокалипсис. Если «Савичевы умерли», значит, действительно «умерли все» и «осталась одна Таня». Пустота — внешняя, черная, бескачественная — подступила под горло.
        Мир поэта в «Семейном архиве» — это ветвящаяся генеалогия его семьи и рода, которая позволяет ему дотянуться и коснуться далеких по времени реалий и событий. Но читая книгу, мы присутствуем при процессе, когда эти глубокие корни один за другим отсекаются и умирают. Этим «Семейный архив» напоминает блокадный дневник, только дневник, охвативший огромное пространство и время.
        Поэт всматривается в мир, и этот мир становится перечнем потерь. Родные люди гибнут. Их смерть практически всегда насильственна, а причина смерти — неназываема. Исключения редки и почти невероятны.

        Все персонажи скончались в разное время.
        Смерть их была естественной,
        жизнь — относительно благополучной.

        В это невозможно поверить.
        (Бердичев, 1911 — Одесса, 1986)

        Остается человек, сведенный к пределу одиночества, окруженный тьмой внешней, в которую он безнадежно и непрерывно всматривается с исчезающей, но поддерживаемой последним усилием надеждой.
        В цикле «Телефонная книжка» из книги «Нарисуй человечка» название каждого стихотворения — это перечеркнутый номер телефона. Человек уходит — телефонный номер вычеркивается, остается воспоминание, черта, за которой небытие. Это тоже перечень потерь, как и в «Семейном архиве», но здесь потери охватывают не столетие, а только последние годы, может быть, десятилетия. Здесь все были знакомы, близко и лично. Но теперь никого не осталось. Цикл очень сильный, но даже на его фоне выделяется последнее стихотворение.

        240-33-87 (спросить Марину)

        Это ты, Марина? Входи. Пальто повесишь сама.
        Понимаешь, высокая вешалка, эти боли в плече.
        (Никто не входит.) Зябнешь? Ну что поделать, зима,
        а батареи чуть теплые. Ты опять о враче,

        но нечего тут лечить. Заходи, садись, оглядись.
        (Стул отодвинут. Никто не садится.) Ну вот!
        Опять на подушке разлегся! Брысь!
        (Кот, прищурив глаза, раскрывает рот,
        выгибает спину, выдвинув лапы вперед,


        и убирается в угол.) Ты не спешишь? Тогда
        я приготовлю кофе. (С медной турочкой, семеня,
        он приближается к кухне. Из-под крана вода.
        Две ложечки кофе. Сахар.)
Я сейчас. Ты слышишь меня?

        (Некому слушать. Снежный сахарный слой,
        набрякая, темнеет. Сгусток идет на дно.
        Сверху светлая пенка.)
Ты часто бываешь злой.
        Жаль, что твои подруги с тобой заодно.

        (Их с тобой заодно нет давно на этой земле.)
        Вчера заходил в галерею. Продал два старых холста.
        (Чашка кофе рядом с пепельницей на столе.
        Кромка чашки чиста, и пепельница пуста.)


        В стихотворении звучат три голоса. Один — это голос героя, другой — отстраненный комментарий, данный курсивом голос автора. Но есть и третий — голос Марины. Когда при нас кто-то говорит по телефону и ответов не слышно, часто мы можем об их содержании легко догадаться. В стихотворении-диалоге небытие откликается, откликается полным содержания молчанием.
        Человек продолжает жить. Хотя ее «нет давно на этой земле». Человек продолжает жить, потому что продолжает ждать. Он путает действительность и небытие — они для него неразличимы. И это робкое последнее тепло живого существует рядом с холодным голосом диагноста, которым озвучены ремарки голой реальности. У человека уже нельзя отнять иллюзию, он без нее не выживет, и он обманывает себя, греется у несуществующего огня. И ему становится теплее. Чашка кофе остывает на столе. Он уронит голову на руки. Он бессильно задремлет, чтобы потом, очнувшись, выплеснуть нетронутый кофе в раковину и вымыть чашку. Но есть у него та нечеловеческая сила, которая не соглашается с тотальным наступлением пустоты, он борется с ней — до конца, может быть, недалекого.
        И в пустоту начинает проникать свет.
        Стихотворение «Воскресение Христово (мироносицы у гроба)» (цикл «Иконная лавка» из книги «Глаголы прошедшего времени») начинается так:

        К пустому колодцу люди за водой не идут,
        согласно народной мудрости. Но я оказался тут,
        у провала, где зачерпнуть можно только одно:
        лязг пустого ведра, ударившегося о дно.

        Это, кажется, тот самый колодец, куда девочки бросали камни на вершине горы Боны в Кременце и ждали отзвука — и не дождались. Отзвука дождался поэт и зачерпнул «звук глухого удара» или «лязг пустого ведра». И, хватая всей своей пустотой — совестью, которая «подступает под горло, расширившись изнутри», — ничто и небытие, поэт видит двух женщин, «которые скорбно несут / наполненный ароматами драгоценный сосуд».

        Я знаю, они повстречают двух крылатых мужей,
        чьи перья грозно сверкают, как лезвия ножей,
        и ослепляющий свет им просияет в ответ
        на безмолвный вопрос: «Не ищите, Его здесь нет!

        Видите плат на камне и гробныя пелены,
        величьем Его отсутствия как елеем напоены?
        Камень в полночь отвален, и пещера пуста.
        Так почему ты печален, не нашедший Христа?»

        И тогда в пустоту синего неба даосизма, в пустоту неисчислимых потерь, оставшуюся от погибших, сгинувших, умерших, проникает солнечный, золотой свет. Это — свет отсутствия, свет отсутствия Бога — Его нет, значит, Он бессмертен, значит, небытие не всесильно.
        Так почему ты печален?


[1] Херсонский Борис. Интервью. — «Воздух». Журнал поэзии. 2006, #4, стр. 26.
[2] Роднянская Ирина. «Никакое лекарство не отменяет болезни». (Явление Бориса Херсонского). — «Арион», 2007, #4
[3] «Дао дэ цзин». — В кн.: «Древнекитайская философия». В 2-х томах. Перевод с древнекитайского Ян Хин-шун. Т. 1. М., «Мысль», 1972, стр. 114.
[4] Фотокопия дневника размещена на сайте «Непридуманные рассказы о войне».
  следующая публикация  .  Все публикации  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service