Андрей Геласимов: «Мой роман — реакция на усиление государства»
Имперские аутсайдеры и «Степные боги»

Интервью:
Андрей Мирошкин
Частный корреспондент
        Над своим новым романом «Степные боги» писатель Андрей Геласимов работал четыре года. За это время он, по его словам, «полностью биологически изменился».
        Поначалу роман задумывался как «эпос в шолоховском стиле», однако позже от многих сюжетных линий автор отказался. Своих героев — русских и японцев, взрослых и детей — Геласимов забросил в забайкальскую степь 1945 года.
        Деревенские дети играют в войну, взрослые ждут начала военных действий на Дальнем Востоке, а японский врач-военнопленный вспоминает Халхин-Гол и тайком пишет книгу об истории своего рода...
        Наш корреспондент побеседовал с писателем о литературе, кинематографе и имперском сознании его героев.

        — В романе я ощутил преемственность от двух магистральных жанров советской литературы — крестьянского эпоса и прозы о мальчишках военного времени. Насколько для вас важна эта связь?
        — Я с огромной любовью и уважением отношусь к той литературе, это книги нашего детства. Но я не могу сказать, что я в своей работе опираюсь на какую-то конкретную традицию.
        В каждом тексте у меня присутствует свое стилистическое решение. Каждая книга мне диктует формат, в котором она будет написана. Прежде чем написать первые фразы нового романа или повести, я прислушиваюсь внутри себя к ритму, которым это будет рассказано.
        Я прислушиваюсь к голосам, которых требует материал. Всё зависит от «сеттинга» (как это передать по-русски?) — совокупности места, времени действия и набора героев.
        А «сеттинг» в данном романе — степь. И она, естественно, предполагает длинные, синтаксически развернутые конструкции, историческую фактуру и линейность повествования.
        И в конце концов вольно или не вольно это оказалось в чем-то похоже на классическую советскую традицию.
        — В ваших прежних произведениях, помнится, была некоторая перекличка с англоязычной традицией?
        — Да, этот элемент в моей биографии был. Сейчас он преодолен. Я вышел из-под обаяния англоязычной прозы, несмотря на то, что продолжаю ее читать. Есть такое ощущение, что время ученичества закончилось. Не хочется больше идти проторенными дорогами.
        — Так получилось, что ваш роман вышел одновременно с романом Маканина «Асан». Обе книги объединяет тема войны, мифологии, плена и «приграничности» ситуации и всего происходящего. Что для вас значит эта пограничность, идея рубежа?
        — С Владимиром Семеновичем мы совершенно случайно совпали в тематике и характерологии. Но в определенном смысле это совпадение далеко не случайное.
        Я думаю, само время востребовало (и даже продиктовало) именно такие тексты. Поиски национальной самоидентификации, возрождение — давайте назовем его так — имперского мышления очевидно предполагают некую внутреннюю агрессию. Интеллектуальную агрессию в том числе.
        И самая сильная по агрессивности тема — это, конечно, тема войны. Попытка исследования войны (по крайней мере у меня) есть явный отклик на то, что происходит сейчас с Россией. Она усиливается.
        Мне очень нравится нынешняя стабилизация ситуации. Хотя и пугает возможность вернуться в те времена, когда в нашей стране было очень стабильное правительство, то есть в советскую эпоху...
        Но то, что эти процессы происходят, — это факт. И то, что художники на них реагируют, — это уже художественная реальность. Я думаю, что мы совпали с Маканиным именно в этом.
        Наши романы — реакция на усиление государства.
        — Тут еще важно, что в романе и советские люди, и японский пленный Хиротаро — представители имперского, милитаристского сознания середины ХХ века...
        — Конечно, и Япония, и СССР в 40-е годы представляли собой два тоталитарных режима. В которых личность подавляется ради торжества империи.
        Мне было любопытно столкнуть двух аутсайдеров, двух изгоев этих империй. Они вышли из своих имперских систем и встретились как бы на другой почве. В романе ведь империи как таковые отсутствуют. Мимо станции идут эшелоны на какую-то далекую войну...
        Но эти двое — русский мальчишка и пожилой японский военнопленный врач — они выброшены из своих имперских систем. Им нужно их чем-то замещать, понимаете?
        И единственным замещением этого имперского «интерфейса» оказывается личная ответственность, личная эмоциональность. Понимание того, что ты — человек, ты вне нации и империи. И вслед за этим приходит личная симпатия и, в общем, любовь.
        Оба героя становятся степными богами.
        — На презентации романа вы говорили о нескольких вариантах текста, из которых в итоге выбрали один. Могут ли те, другие, всплыть, когда книгу, к примеру, задумают экранизировать?
        — Планы экранизации уже есть. Причем именно по тому — сокращенному — варианту, который попал в книгу. К этому варианту, кстати, я пришел, отталкиваясь от своих разговоров с кинопродюсерами.
        Сначала у меня была запланирована длинная история Петьки; кроме того, большой кусок романа был посвящен его отцу — вернувшемуся с фронта инвалиду, бывшему солдату штрафбата и Герою Советского Союза. (Этот персонаж тоже ярко выраженный аутсайдер — хулиган, пьяница, изнасиловал когда-то Петькину мать...)
        Еще была написана история Хиротаро: его детство, жизнь в Париже, где он знакомится с русской девушкой Полиной, тоже студенткой. Она учит его русскому языку, у них любовь, они живут на бульваре Монпарнас.
        Именно поэтому, кстати, когда Хиротаро на Халхин-Голе попадает в плен к русским, для него это не становится культурным шоком, ведь он знаком с русской культурой...
        То есть поначалу планировалась длинная серьезная предыстория всех героев. Но она была вырезана после разговоров с режиссером, который хотел экранизировать роман.
        Он убедил меня в том, что лучше оставить историю дружбы русского пацана и японского военнопленного: так будет кинематографичнее. И если фильм по роману будет телевизионным, например десятисерийным, то все эти предыстории в него войдут.
        — Законы кино оказали влияние на ваши литературные замыслы непосредственно по ходу работы?
        — Да. Но я и сам хотел сделать роман очень такой поджарый, сухой, в хорошей спортивной форме. Чтобы в нем не было наслоений жира. Ведь в классических русских эпопеях и сагах (даже в лучших образцах жанра) всегда много лишнего.
        — Сейчас заканчивается работа над фильмом по вашему старому роману «Год обмана» (в нем тоже, кстати, как и в «Степных богах», звучит подростковая тема)...
        — Фильм уже готов, озвучен, смонтирован, и мы ждем премьеры где-то в начале следующего года. Режиссер Александр Котт до этого снял несколько телесериалов (например, «Конвой PQ-17» по Пикулю), а теперь впервые сделал полнометражное кино.
        Я смотрел черновую монтажную сборку. Мне она понравилась, там все очень симпатично. Актер Алексей Чадов получился очень похожим на моего героя, этакого раздолбая Михаила. Были места, где я от души смеялся.






Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service