Досье

Авангард Сапгира — это не «чернушный авангард», привязанный к конкретному времени, к политической ситуации. Поэт делает открытия внутри самого языка, работая над его тканью на клеточном уровне, — поэтому эти стихи не перестают интересовать пристрастного, искушенного и взыскательного читателя. В каждом тексте заключена вселенная, метафизическая реальность, поэтический космос... / далее

Посмертный сборник Генриха Вениаминовича Сапгира "Лето с ангелами" составлен в основном из текстов, написанных им в последний (1999) год жизни, когда поэт работал с необыкновенной интенсивностью, предчувствуя (это видно во многих стихотворениях) приближающуюся смерть. / далее

В русской поэзии второй половины ХХ века традиция "Муз" и поэтических "Памятников", столь удобных для хрестоматий и школьного цитирования, если и не сошла на нет, то явно пошла на убыль. В постмодернистской литературе осмысление автором своего творчества уже не объективируется в более или менее цельном образе Музы, оно распыляется в различных формах внутритекстовой рефлексии. Подчеркнутое корреспондирование авторского слова с мнением "другого" о нем, сложное взаимодействие индивидуальной интонации с чужой стилевой манерой - лишь некоторые из этих форм, частный случай характерного для постмодернизма диалога цитат, языков различных культур. / далее

Последние два года жизни Генриха Сапгира мы часто с ним говорили о поэзии. Сейчас у меня создается впечатление, что он был последним человеком, кого эта тема искренне волновала. Вне зависимости от имен и статусов, общепринятых штампов и представлений с ним можно было обсуждать тот или иной текст, то или иное предложение, слово, наконец. Интересовало все: структура стиха, его интонационное и фонетическое звучание, сочетание в нем явного и скрытого смысла. / далее

На последнем, сентябрьском, вечере Генриха Сапгира 1 октября 1999 года в Георгиевском клубе яблоку негде было упасть: стояли в проходах, жались у подоконника, а сам выступающий, кажется, пытался посадить в свое кресло кого-то из слушателей. Атмосфера была самая раскрепощенная, настраивающая на общение, на заинтересованное вхождение в текст. / далее

Два поэта умерли в один год - Игорь Холин и Генрих Сапгир. Холин родился раньше и умер чуть раньше, но оба они жили в общую для них эпоху совка, оба входили в костяк для нас уже почти легендарного сообщества Лианозовцев, оба (вкупе с Уфляндом, Ереминым и другими) в известной подвальной статье были названы "бездельниками", "карабкающимися на Парнас". Как это ни странно, но с последней формулировкой, пожалуй, надо согласиться. Они действительно "карабкались" на свой Парнас, а не всходили на него под победные фанфары советского гимна в дружном строю десятитысячной армии советских писателей. / далее

В книге Г. Сапгира "Летящий и спящий" (М., 1997) стихи соседствуют с жанром короткого рассказа. Его проза, разная по времени написания, тем не менее очень цельна. так что даже старые рассказы, кажется, вот-вот дадут новые побеги. И это не случайно. Сапгир начинал свой путь в 50-е годы как поэт "лианозовской группы", предопределившей многое в нашем искусстве вплоть до сего дня. А с чего оно для них тогда начиналось? С предельной честности к себе и к читателю-слушателю, такому же, как ты. Ничего лишнего. Только то, за что сам отвечаешь, личный речевой опыт. Самое в нем элементарное. Хотя бы и чистый лист бумаги. Хоть бы и то, как каждый из нас слышит тишину. Услышать ее очень важно для Сапгира: "Пустоту не комментирую. Пустота так наполнена, что сама комментарий к себе". Или вот еще: "Пустота заманчива. В нее хочется заглянуть, как с балкона на 22-м этаже - вниз". / далее

Первоначально моим намерением было рассмотреть отдельные аспекты взаимодействия Бога и человека , которые мы можем наблюдать в "Псалмах" и в более ранних стихах, например "Бог", "Бунт", Г. Сапгира, и по возможности провести параллели с аналогичными разработками в поэзии и прозе И. Холина. Но, вспомнив последний разговор, который состоялся у меня с Сапгиром по телефону 29cентября 1999года, я передумала. Речь шла о его выступлении в пятницу 1 октября - невозможно было даже вообразить, что оно окажется последним в его жизни ! - в Георгиевском клубе и о многом другом, и уже в конце нашего разговора я сказала: "Вы представить себе не можете то, что я Вам сейчас скажу. Типография отказалась печатать книгу Холина. Причем не начальство отказалось, а наборщики, те, кто непосредственно работают на машинах. Они заявили, что не будут печатать такую непристойную книгу с матерными словами. Пришлось искать другую типографию и отдавать туда". "Мы победили!-- закричал Сапгир. - Это здорово!" И засмеялся, и смеялся долго каким-то детским счастливым смехом, а потом еще раз повторил: "Мы победили!" " Я не уверена в этом", - ответила я тогда. И не уверена в этом сейчас. Но оставим до другого раза рассмотрение особых, порой трагикомических, взаимоотношений неподцензурного поэта и подцензурного читателя, обратимся непосредственно к заявленной теме, которую я выбрала именно под воздействием этого последнего разговора с Сапгиром. / далее

На самом деле все рассказы Сапгира - об одном и том же (поэтому тоже - бессмысленно говорить, о чем они): как всё со всем меняется местами. А у Сапгира и стихи - рассказы. (Или наоборот: его рассказы - всегда стихи. Это для Сапгира одно и то же, раз все взаимозаменимо.) Существует единственная реальность: места, объемы, которые могут быть заполнены чем угодно. Рифма, как и тело (предмет, вещь), - необязательные переменные. / далее

В 1960-е годы, по воспоминаниям Виктора Кривулина, Анна Ахматова назвала нескольких молодых тогда поэтов, которые, по её мнению, писали на уровне лучших авторов “серебряного века”. Одним из названных был Генрих Сапгир. / далее

Скажу сразу: для меня Сапгир - Сапгир 1959 года, т.е. "Радиобреда", "Обезьяны", "Икара" и всей подборки № 1 "Синтаксиса". Сапгир максимальный и, как никто тогда, доказательный. Время было такое - такого потом уже не было. И Сапгир был герой именно этого времени. В поэзии. Точнее - в стихе. Что и было важно. / далее