Досье

«Медь на вкус похожа на бинт, пропитавшийся сукровицей и йодом; она вкуса боли, с какой человек отдирает губы от озверевшей от холода меди. Боль вырывает яму, ров вокруг того, что ее причинило, там яма, конус, сходящийся к самому центру Земли». Так металл и геометрия поясняют боль. Как можно увидеть/вспомнить именно это - человека, состояние, мгновение, вещь? Притом, что вещь тоже может обидеться, как обижается человек, когда его путают с кем-то другим. / далее

Андрей Левкин — виртуальный житель Риги. Там написаны его первые рассказы, там он издавал знаменитый на весь Союз конца 80-х журнал «Родник». И даже сейчас, когда он живет в Москве, атмосфера прибалтийского города постоянно возникает в неспешной речи, внимательности взгляда. Может быть, подробность этой прозы — от узких улиц Старой Риги, от небольших подвалов ее кафе. / далее

«Идти дальше» в своем переживании мы можем только через язык - в широком смысле этого слова. То есть построив ту или иную конструкцию для переживания» (Мераб Мамардашвили). Возможно, у ряда современных авторов - Аркадия Драгомощенко, Андрея Левкина, Игоря Клеха, Шамшада Абдуллаева, Сергея Соловьева - именно эта задача выходит на первый план. / далее

Роман Андрея Левкина «Голем, русская версия» я прочитал три раза, от корки до корки, не считая постоянных перелистываний и возвращений к отмеченным местам. «Голем», на мой взгляд, самый значительный роман начала третьего тысячелетия, имеющий прямое отношение к духовной жизни среднего российского интеллигента советского розлива ... / далее

Да, мозгва – точнее и не скажешь. Можно было бы, конечно, назвать рецензию: «Коматозники-1,2,3…: комедия не то чтобы положений, а такая, что ли, когда идешь, немотствуя, по улице и замечаешь, что на тротуаре полно окурков, а просветления все нет». Но так называть рецензию не стоит, лучше уж позаимствовать у автора – «Мозгва». / далее

Именно тексты, а не повести и рассказы и уж тем более не романы, если таковые жанровые маркеры прицепляют к этому Левкину авторы книжных аннотаций. Сам же Левкин, неисправимый жанровый нигилист, не любит стандартные лекала — «Рассказ романа» или совсем уж запредельное «Три количества слов». / далее

... в некоторых случаях история совсем уже выходит за пределы места, так что получается, и взялась из «нигде». Всё равно же текст надо выводить из-под личной конкретики, он всё равно привешивается к какой-то промежуточной структуре. Не могу точнее сказать, я, когда пишу, совсем за собой не слежу. Тут какая-то неясная, но очевидная фаза: ты пишешь или так, сочиняешь. Жесткая разница. / далее

«Новое литературное обозрение» — это не только филологический журнал, но и издательство, представляющее читателю самый широкий спектр интеллектуальной литературы. Среди двадцати шести книжных серий особое место занимает «Художественная серия», специализирующаяся на текстах, отмеченных поисками нового языка и неочевидностью содержания. / далее

Это неполное, но выдающееся собрание сочинений автора, издатель которого испытывает к Андрею Левкину, писателю, политическому аналитику, главному редактору сайта Polit.ru, явное и нескрываемое почтение. Такой увесистый, солидный, с прекрасным макетом двухтомник вышел на радость всем понимающим, кто есть кто в отечественной литературе. / далее

У Левкина многое находится на уровне наречия «почти», на самую крохотную малость отделенное от реального, разговорного, привычного, возвышенного, черного, белого, «да и нет не говорите». Это пространство дефиса, запятой, скобок или кавычек способствует обособлению предмета, его выделению для подробного рассмотрения. / далее

Левкин поначалу и сам не знает, как, ему для того письмо и нужно, чтобы в ходе письма что-то такое сформулировать. То есть, и ты сам по себе ему тоже нужен, как читатель, которому он помочь хочет, так как он ведь все эти свои страницы печатает, публикует, то есть они определённой модальностью экстравертной изначально заряжены. / далее

Америку... читать нельзя. Ее можно только увидеть» - как всякое царство природы, а не культуры. Отсюда - форма путеводителя, экскурсоводческие интонации и организующий принцип - жест: взгляните, это - автомобиль, это - банк, это - бассейн, а это - мотель... При чем тут природа? При том, что все это - мифологемы цивилизации, которой не иначе как «свыше» дана привычка называть себя «естественным порядком вещей». / далее

Произведения Левкина проникнуты бережным вниманием к устройству жизни, заполнены тщательным «распутыванием» ее бесконечных проволок, лесок, рассматриванием тонких механизмов. Возникает ощущение, что время набито самыми разнообразными вещами, все они тайно соединены и действуют как единый организм или мотор. В то же время в произведениях Левкина нет ни одной знакомой, понятно устроенной вещи. Надо учиться правилам понимания вещей заново, — говорит автор. / далее

Андрей Левкин: Импульсов нет. Просто как-то вдруг понятно, что — вот, нечто это надо делать. Но я же пишу не о том что было — то есть, это не изложение каких-то историй. Все в соответствии с ответом на первый вопрос: тексты что ли происходят — я сам понятия не имею, о чем все это, пока не допишу. Только понятно, что нечто такое — должно быть. Ну вот не могу объяснить, написать могу — а объяснить не получается. / далее

И книга Левкина тоже "наоборот". Навыворот. Каждое предложение, каждая страница, каждые десять страниц, etc. неуклонно закрывают или же - лучше сказать - стирают возможности обратиться к "собственной" памяти, к "собственному" опыту (к "коллективному опыту литературы"), стирают само желание. / далее

В прозе все гораздо сложнее. Главное, сложнее достичь того, чтобы язык не отражал устоявшиеся социокультурные смыслы, не играл с ними, а пребывал в стихии чистого становления, изобретая себя заново из ничего (почти ничего). / далее

Когда я читаю Левкина, то не знаю, что такое постмодернизм. / далее