Досье

Леонид Костюков так и говорит, что не любит «кино вообще», он любит хорошее кино. Осмелимся предположить, что хорошего кино (и не только в нашем, метафорическом, смысле) не бывает. Оно всегда хуже сценария. Вот Костюков и проделывает как бы обратный путь: от «фильма» к его литературной основе. / далее

Сам Леонид считает себя прежде всего прозаиком, и действительно — даже в самых лирических своих стихах он так или иначе, пусть даже и самыми скупыми средствами, создает отчетливый повествовательный объем, счастливо сочетая присущее прозаику многофигурно-картинное видение мира — с уверенным владением разнообразными стихотворными техниками. / далее

У всех бывают сомнения, писать или не писать, хотя ты вроде и не знаешь другого своего предназначения, потому что ты видишь какого-то абсолютного с твоей точки зрения гения, который застит тебе свет, который сделал настолько то, о чём ты мечтал, что ты переживаешь в какой-то момент кризис мечтания и пока не найдёшь чего-то, о чём можно мечтать, ты уже и не пишешь. / далее

Я был искренне удивлен, когда узнал, что «Просьба...» - всего лишь третья книга у Костюкова. Его присутствие в литературе и литературном процессе последние лет семь настолько ощутимо, что должны были бы, казалось, уже выстроиться на полке тома. / далее

Что-то в последнее время многие литераторы ищут нечистого. И если в начале года «Критические реализмы» стихийно сложились в серию размышлений о религиозных мотивах в текущих публикациях, то к концу года обнаружился повышенный интерес к силам зла. / далее

Если перевести эту мысль на художественный язык книги Леонида Костюкова, куда вошли рассказы «Одиннадцать историй о любви и смерти», повесть «Первый московский маршрут» и несколько эссе «Поговорим еще немного…», то бэконовские идолы трансформируются здесь в идолов смертии идолов счастья. / далее

«Это было понятие, печальное и мелодичное — то ли прошлое, то ли будущее, то ли какое-то неведомое нам тут, в нашей сцепившейся реальности, время». Великая страна стоит на сцене между двух эпох, или же ее, как спичку, мотает в половодье, прибивая то к одному берегу, то к другому. А «человек проходит, как дождь, а после него высыхает трава. И все сюжеты, все истории, заговоры, интриги — это все только попытки заслониться рукавом от беспощадного луча собственного взгляда». / далее

Вот так же, как с корректорской службой, накололся я и с чтением книги «Он приехал в наш город». Она хоть и понравилась, но с первых страниц пробудила во мне редакторские инстинкты. Хотелось переставлять абзацы и менять глаголы настоящего времени на причастия страдательного залога, то есть делать все так, как если бы текст был написан моей рукой. Лишь с третьего раза я понял, что книга эта чужая, и принимать ее надо такой как есть: со всеми странностями и кажущимся несовершенством. / далее

По сравнению с концом века ХХ, в начале третьего тысячелетия появилось меньше литературных сочинений, привлекших к себе внимание. 1999-2000 годы – это «Голубое сало» Сорокина, «Generation «П»« Пелевина, это романы Шишкина, Николая Кононова, Татьяны Толстой, Павла Крусанова... Как к ним ни относись, они стали предметом длительных разговоров, их обсуждали, о них спорили. Год 2001 – год выдоха. / далее