Досье

Хорошо сделанная табуретка – вещь в хозяйстве просто необходимая. Однако ничуть не удивительно, что никто не посвящает честному строителю табуреток ни монографий, ни восторженных рецензий. Эти «блага» – удел тех, кто строит целые дома, проектирует города и открывает новые страны… / далее

Я считаю себя представителем определенного культурного кода – советских людей брежневской эпохи. Людей, сформировавшихся, как и я, в 70-е годы прошлого века. Сейчас на Западе очень модна всяческая этнография. С любым племенем людоедов носятся, как дураки с писаной торбой. Ах, у них такие интересные традиции. Прежде чем человека зажарить, они должны на него водой побрызгать, песком посыпать. / далее

Новая книга Всеволода Емелина — это, по сути, выставка достижений автора: в ней собраны тексты разных лет, от самых старых до совсем недавних. / далее

Шестая книжка стихов Всеволода Емелина, автора, популярного в интернете и постоянно жалующегося на непризнанность среди критиков, называется «Челобитные» — и это очень точное название. Его стихи — это рассказы об обиде. / далее

        — А поэзию когда начал читать?
        — Поэзию где-то класса с восьмого. Наверное, как у всех: Блок, Блок, Блок... Вот эти всякие стихи о прекрасной даме. / далее

Намерение столкнуть две эти книги объясняется очень простым желанием — попробовать нащупать границы поэтического пространства. Исходя из столь же простого предположения: если невозможно даже приблизительно обрисовать границы явления, оно не существует, оно размывается в полной неразличимости. Чем точнее мы подходим к границе, тем четче мы определяем явление. / далее

В Швейцарии Емелина больше всего потрясла русская девушка эмигрантка, жившая в предгорье Альп в маленьком белоснежном доме, которая пригласила русских рабочих к себе в гости. Эта девушка всю жизнь положила на то, чтобы выучить языки, приобрести нужную в Европе профессию. Она добилась своего – но ее дом потряс Всеволода веющим от него альпийским льдом. Видно было, что у девушки ничего, кроме работы, в жизни нет, она приходит в свой белоснежный домик и проводит долгие вечера в идеальной чистоте, среди белых стен, в полном одиночестве и холоде... Чем не аллегория судьбы нашей поэзии, изо всех сил стремящейся достичь альпийских европейских высот, но находящей лишь мертвящий грустный холод? / далее