Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Людмила Петрушевская  .  предыдущая публикация  
Четвертое путешествие
Людмила Петрушевская. Где я была. Рассказы из иной реальности

17.09.2008
Дарья Маркова
Знамя
2003, №2
Досье: Людмила Петрушевская
        Людмила Петрушевская. Где я была: Рассказы из иной реальности. — М.: Вагриус, 2002.
        Нарушение привычного хода вещей, смещение границ реальности — вещь обычная для произведений Людмилы Петрушевской. Но в этом новом сборнике нечто подобное происходит с самими рассказами: бо’льшая их часть известна читателям, следящим за ее творчеством, — по журнальным публикациям, по собранию сочинений (1996), «Настоящим сказкам» (1997, 2000), но теперь, собранные вместе и оттеняемые некоторыми «новичками», они странным образом изменились, переплавились, проникая друг в друга, составляя новые циклы и новые сочетания внутри них.
        «Где я была?» — вопрос героини одноименного рассказа утратил свою вопросительную интонацию уже в его заглавии. А вынесенный на обложку в качестве названия всей книги, он превращает сборник в повествование о некоем путешествии, совершенном прежде. «Где я была. Рассказы из иной реальности». Своего рода творческий отчет о поездке.
        Такая ассоциация рождается уже при чтении первых рассказов. И в одном из них — «Возможность мениппеи. Три путешествия» с подзаголовком «Заметки к докладу на конференции «Фантазия и реальность» — автор вдруг прямо подтверждает ее, подталкивает к этой мысли.
        Здесь это первый рассказ о путешествии в иную реальность, не мотивированном ни возможной ошибкой («Лабиринт»), ни предполагаемым безумием персонажа («Где я была», «В доме кто-то есть»), ни наркотиками («Глюк»). Более того, в нем есть открытые рассуждения об этом путешествии в загробный мир. Ненаписанное, написанное и написанное неоднократно, сделанный выбор и только воображаемый, рассказ, доклад, тезисы, переживания — все здесь тесно перемешано; одновременно совершаются три путешествия — некоего старого человека, выбравшегося через люк в потолке не к верхним соседям, а на тот свет, «я»-автора, уже умершего и не знающего об этом, разбившегося в третьем путешествии, том, где лихой пьяный водитель («гениальный шофер Александр!») везет его по горной дороге. По пути автору представляется замечательная картина того света, ожидающего писателей: это нечто подобное писательской столовой в доме творчества, на чердаке какого-то деревянного дома. Там сидят Данте и Боккаччо, Буццати и Толстой, Чехов и Бунин, Джойс и Пруст. И свободное место будет только за столом Толстого, Чехова и Бунина: «Я подойду, а они на меня уставятся, особенно будет недоволен Толстой... Да и те двое...». Такое вот нестандартное приближение к сонму классиков осуществляет здесь писательница. В конце, правда, обнаруживается, что третьего путешествия и вовсе не было: «еще один жанр литературы — дорога, по которой мы не пошли».
        Это, пожалуй, самый теоретический (ненавязчиво-увлекательно теоретический) рассказ Петрушевской. С рассуждениями о жанре, о стиле, но это «книжка с картинками» — все эти теоретические посылки тут же проверяются на героях и на читателях. На глазах у последнего пишется рассказ («Первое путешествие») о старике, который очень хотел куда-то уйти, причем не скучно — в назначенное время и по точному адресу, купив заранее билеты, — а в неизвестное, но и автор параллельно путешествует в загробный мир, сам как бы не понимая этого.
        Одновременно ведется разговор с читателем. Так или иначе, диалог с ним Петрушевская всегда поддерживает, но здесь это отдельные подглавки — обращение к читателю, прерывающее рассказ о головокружительном пути на машине по горной дороге: «О мой читатель, — повторяла я, трясясь и временами прыгая в стороны, как жрец религии вуду, находящийся в трансе, — о мой читатель! Я еще в самом начале своей литературной деятельности знала, что он будет самым умным, самым тонким и чувствительным. Он поймет меня и там, где я скрою свои чувства, где я буду безжалостна к своим несчастным героям. Где я прямо и просто, не смешно, без эпитетов, образов и остроумных сравнений, без живописных деталей, без диалогов, скупо, как человек на остановке автобуса, расскажу другому человеку историю третьего человека. Расскажу так, что он вздрогнет, а я — я уйду освободившись. Таковы законы жанра, который называется новелла.
        И свои жуткие, странные, мистические истории я расскажу, ни единым словом не раскрывая их тайны... Пусть догадываются сами.
        Я спрячу ирреальное в груде осколков реальности».

        Вот здесь читатель и впрямь вздрагивает, уверившись, что удостоился-таки непосредственного разговора с Самим Автором, проникается чувством — так вот же я, тот читатель, это обо мне, обо мне написали. И в кои-то веки не страшно. Чуть обиженно поглядывая на слова «трясясь и временами прыгая в стороны, как жрец религии вуду, находящийся в трансе», он гордится тем, что он — Читатель, тонкий, умный, чувствительный (самый-самый).
        На самом деле герои Петрушевской слишком часто оказываются чересчур близки читателю, настолько, что хочется полностью отрицать всякое сходство с ними. И наличие мистики может в этом помочь: проще отмахнуться от происходящего, если «так не бывает». Никаких «осколков реальности». Как при просмотре фильма ужасов: чем больше резиновых внутренностей, краски и пластика, то есть, простите, крови, раздираемой плоти и монстров, тем очевиднее становится, что это просто фильм, все ненастоящее, неживое и, стало быть, нестрашное. Петрушевская никогда не переходит этой границы смакования кошмара. Лишь приоткроет, скупо, почти нейтрально, назовет. Тем обыденнее и страшнее становятся эти истории, сохранившие свою тайну, которая в этом мире и не удивляет.
        В тезисах будущего доклада о жанре мениппеи автор описывает четыре возможных случая перехода в иную реальность и отношения к этому героя и читателя: первый не понимает, что умер, а второй уже догадался. Или: «герой догадался и испугался, а читатель еще не понял, но уже боится». Или: догадываться не надо (надо только поверить), так как о переходе говорится прямо. И, наконец, просто — читатель ничего не понял. Впрочем, от такого тут же открещиваются: «тот не наш читатель!».
        Подобное повествование здесь названо повествованием-загадкой, игрой с читателем, когда все эти типы смешиваются и очень трудно различить, где кончается одно «царство» и начинается другое, кто к какому миру принадлежит.
        В целом сборник построен на движении от одной из крайностей: то ли читатель ничего не понял (в первых рассказах появление иной реальности вроде бы мотивировано внешне, можно сомневаться: «а был ли мальчик?», попала ли героиня под машину или и впрямь побывала у умершей бабы Ани, а может, просто последняя сошла с ума и считает себя умершей), то ли читатель настолько тонок, что это ему не помеха. Тогда первые рассказы оказываются проверкой перед погружением, и читать их надо, понимающе улыбаясь.
        Так или иначе, но далее события развиваются по нарастающей: от сомнения в существовании той реальности (это лишь сумасшествие, наркотики, грипп и бред) до уверенности в том, что переход между двумя царствами действительно легко совершается. И что он реален. Не менее, чем наш мир. Кстати сказать, не меньшее впечатление в этом ряду производят рассказы, где — при отсутствии мистики как таковой — погружаешься в мир одичавший («Гигиена», «Новые Робинзоны», «Месть», «Новый район»). Там человек человеку волк, там герои глубже и глубже зарываются в свои норы-убежища, надеясь, что это их спасет.
        Первый цикл рассказов «В доме кто-то есть» можно назвать своего рода преддверием той реальности, вступлением к теме. Уже здесь реальное и нереальное перемешиваются, проникают друг в друга. Но никаких объяснений таинственным событиям герои не ищут, иное не удивляет — ну, бродит по участкам садоводческого товарищества «Лабиринт» Блок, ну, очнулся герой после смерти в Америке в облике эмигранта Гриши, ну, поговорила Юля с умершей бабой Аней... Действительно, ни единым словом эти тайны не раскрываются. Просто — такова реальность (та или иная), «данная нам в ощущениях»: «Хотя какие должны быть объяснения? После того как Лелю увезли в больницу, Александр Александрович [Блок] испугался, пропал, заблудился, но тетино кольцо сделало свое дело, он все-таки вышел спустя месяц к желтому дому, к тому дому, где лежала на ночном столике читаная-перечитаная книжка его стихов, к своему дому на Земле» («Лабиринт»). Единственный диссонанс: желтый дом — легкие ассоциации с сумасшествием. Впрочем, это может быть и отсылкой к стихотворению самого Блока («В соседнем доме окна жолты...»).
        Если герои Петрушевской пытаются не замечать существования иного, оно само дает знать о себе — ведь «в доме кто-то есть». Этот кто-то вырывает хозяйку из объятий телевизора. (Оставшись одна, женщина смотрит его до упора и только тогда «живет полной жизнью».) Но уже некто странный, сродни сологубовской недотыкомке, вьется по дому, не скрываясь, «живая пустота, маленькая, егозящая, подсмыкивающая по полу». И единственный метод борьбы с этим — разрушение. Так по крайней мере кажется этой матери и дочери в одном лице (как ее называют в рассказе — м-д), а по сути ни той, ни другой, брошенной и одинокой, оставшейся жить с кошкой. В этой реальности она едва не проходит путь до уличной жизни, бомжевания. В иной — до развоплощения, превращения в тень самой себя. Но на границе она вдруг останавливается и... возвращается обновленной в разгромленную квартиру. До того каждая вещь в доме — история отношений, переживаний, обид. Пианино — история столкновения упрямства матери и дочери, вбитые в бетонную стену гвозди-костыли — целый подвиг, большая история почти любви. М-д хранила все ненужные вещи — на случай, если не будут топить, кормить, если вдруг война, блокада, разруха, голод... То есть давно не жила. Ждала то ли какого-то черного дня, то ли не менее туманного особого случая. Случая жить. Слишком близко подошедшая смерть (на какое-то мгновение они встретились — смерть была в облике кошки) коснулась ее и отступила.
        Второй цикл — «Черное пальто» — это уже само путешествие в тот мир. Здесь «воскресают» Посейдон, Фауст и Мефистофель, Гулливер, даже Христос — но все они погружены в обыденную обстановку повседневной, нашей жизни. Кто бы узнал их среди прочих? Это пожилая хозяйка с сыном-рыбаком, гриппозный больной, толстый пенсионер-сосед, гомосексуалист, ставший с легкой руки Мефистофеля дирижером вокально-инструментального ансамбля, пьяница-слесарь... Дети Лазаря, претендующие на наследство отца, имеют претензии к Спасителю: кто просил воскрешать папу? А просила-то его вторая жена. Прозревший слепой потерял «работу» нищего. Исцеленный безногий запил, стал за матерью гоняться по квартире с ножом.
        Чудеса, перенесенные в наш мир, оказываются не нужны, а последствия их печальны. Место остается лишь для чудес страшных, разрушительных. Как сказал в одной сказке злой волшебник: «Люди так боятся зла, что скорее поверят в то, что ты его можешь причинить, чем любому доброму волшебнику поверят в его добро. Люди не боятся добра. Потому и вера в добрых волшебников меньше».
        И дело тут, конечно, не в нелюбви к героям, в которой неоднократно упрекали Петрушевскую. Ее герои часто не различают (только ли они?), что ведет их к гибели, а что к спасению. Но часто присутствует ощущение, что вот-вот — и все сбудется, и страшное уйдет. (Стоит только спрятаться с головой под одеяло.) Как только спичка догорит, например, или как только вольет Надя в Корнила стакан водки, который, правда, должен его убить: «Почему-то она думала, что если не уронит ни капли, все ее пожелания сбудутся». Нечто подобное полудетским приметам, придумываемым на каждом шагу, мы сами часто опутываем ими свою жизнь; что-то вроде: «Если наступать только на белые плиты, все будет хорошо». В таких случаях кажется, что от малозначимой вроде бы детали зависит все.
        А реально и здесь работает старый «сказочный» принцип — способность отказаться от себя во имя другого оказывается спасительной для всех.
        Бог тоже человек, и что если он болеет гриппом, бредит или пьет? Такие мысли приходят в голову после «Нового Гулливера» или «Чуда».
        «Песни восточных славян» — рассказы, опубликованные уже в 1990 году в «Новом мире» (#8), здесь к ним добавился еще один («Черный пудель») — значительно отличаются от первых двух циклов. По определению самой Петрушевской (см. «Новый мир», 1990, #8), это — московские случаи: «Случай — это особенный жанр городского фольклора, начинающийся обычно словами: «Вот был такой случай». Случаи рассказываются в пионерских лагерях, в больницах, в транспорте — там, где у человека есть пока что время». Остановимся на минутку, вспомним, что свои истории автор чуть выше собирался поведать «как человек на остановке автобуса». Как назвали бы все это дети в пионерлагере, это «страшилки», городские страшилки. Здесь за редким исключением («Рука») встреча с мистическим происходит на человеческой территории. И местность тут вполне узнаваема — Сокольники, домик за Елоховской церковью, просто один из новых районов Москвы, коммуналки и маленькие квартиры. Как и полагается в таких случаях, повествование о страшном ведется крайне скупо, нейтрально, даже деловито — «чувства скрыты». Есть только притягательная и страшная загадка, передаваемая от одного к другому: «Был такой случай...».
        Наконец, четвертый раздел сборника озаглавлен просто — «Сказки». После страхов посещения иной реальности и ужасов своей, после историй о погибших, об убийцах и убитых, о призраках читателя ожидают рассказы о спасенных. Последняя сказка в книге так и называется — «Спасенный».
        Как бы то ни было, сказка — это все-таки счастливый конец. Не только повествование о страшном, но и возможность с ним справиться, не только потери, но и обретение. Это вовсе не исключает ужасного в середине. Но кончиться все должно хорошо. Другой вопрос — что считать хорошим концом и для кого он хорош. Здесь много говорится о вине и об искуплении. Так, преуспевающий состоятельный деловой молодой человек, отмахнувшись от ребенка на улице, ночью заболевает и в бреду говорит о том, что он снова предал Иисуса Христа («За стеной»), так, Кит («Спасенный») должен один встать с крестом в руке против власти убийц, а двое убийц («Завещание старого монаха») уходят в монастырь, спасенные добровольной смертью святого монаха Трифона.
        Здесь все так просто. Волшебным образом можно помочь всем, кроме тех, кого любишь. В этом случае колдовство бессильно, можно попытаться обмануть судьбу, но переломить ее удастся только людям, любящим друг друга, а не волшебникам. И в иной реальности действуют человеческие законы.
        В целом четыре цикла рассказов читаются как один. В какой-то момент, правда, появляется ощущение повтора, автор словно бы проходит по одной и той же дорожке много раз с разными героями — например, в рассказах, касающихся встречи с умершими людьми, которые выглядят как живые, тех случаев, когда герой и не заметил, что легко совершил переход между мирами. Секрет становится ясен уже после «Возможности мениппеи...» и пары рассказов, но примеры все умножаются, и однажды возникает желание (вероятно, не тонкого читателя) закричать: «Хватит! Поняла, уже поняла».
        В аннотации к книге сказано, что главное в ней — «стремление людей спасти друг друга. И, как в большинстве волшебных, колдовских историй, это стремление приводит к счастливому финалу». К этому стоит добавить, что здесь есть и обратное стремление, ведущее к гибели («Гигиена», «Месть», «Черный пудель»), когда люди, замыкаясь в собственном мире, отворачиваются от других. И подобные рассказы вовсе не обязательно имеют счастливый финал. Важно иное: то, что способность отдать все ради другого, само желание «оставить дверь открытой», оказать и принять помощь здесь оказываются безусловной ценностью. В буквальном смысле — вопросом жизни и смерти.


  следующая публикация  .  Людмила Петрушевская  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов
11.04.2018
Беседа с Никитой Сафоновым
28.01.2018
Авторизованный перевод с английского А. Скидана
Кевин М. Ф. Платт
13.01.2018
О книге Михаила Айзенберга «Справки и танцы»
Лев Оборин
13.01.2018
О книге: Михаил Айзенберг. Справки и танцы. – М.: Новое издательство, 2015
Алексей Конаков

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2017 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service