Москва Мурманск Калининград Санкт-Петербург Смоленск Тверь Вологда Ярославль Иваново Курск Рязань Воронеж Нижний Новгород Тамбов Казань Тольятти Пермь Ростов-на-Дону Саратов Нижний Тагил Краснодар Самара Екатеринбург Челябинск Томск Новосибирск Красноярск Новокузнецк Иркутск Владивосток Анадырь Все страны Города России
Новая карта русской литературы
Страны и регионы
Города России
Страны мира

Досье

Публикации

к списку персоналий досье напечатать
  следующая публикация  .  Сергей Бирюков  .  предыдущая публикация  
Предшествие - и шествие вперед
О стихах Сергея Бирюкова

08.10.2008
Татьяна Бек
Новый мир
1996, №10
Досье: Сергей Бирюков
Сергей Бирюков. Знак бесконечности. Стихи и композиции. Тамбов. 1995. 147 стр.

Сергей Бирюков. Gloria tibi. Московский Государственный музей Вадима Сидура. 1995. 16 стр.


        Любителям современной поэзии представлять Сергея Бирюкова нет необходимости. Поэт хлебниковской школы и одновременно строгий академист, филолог, историк и теоретик нетрадиционных, игровых форм русской поэзии, он основал в Тамбове, где живет и преподает в университете, ни больше ни меньше как Академию Зауми.
        Еще он - автор уникального по замыслу и замечательно составленного учебника «Зевгма. Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма» (М. 1994), посвященного «нестандартному стихосложению» и его многообразным, зачастую отважно экспериментальным формам. Хрестоматия, с одной стороны, согласно официальным социологическим опросам, вошла в десятку лучших книг года, а с другой - удостоилась чести быть внесенной самим Феликсом Кузнецовым в «черный список» вреднейших школьных пособий, которые в случае долгожданной смены идеологической розы ветров надлежит из библиотек - изъять.
        Итак, Сергей Бирюков - личность недюжинно одаренная: лишь в «провинции», в глубинке (недаром это слово - вслушаемся - является ласкательным от мощного глубина), в несуетном подвижничестве мог зародиться, укорениться и расцвести такой свежий и ни на кого не похожий феномен. Как бы Хлебников (стихи, стихийность, органика, лирическая иррациональность) и Брюсов (сухая теория, параграфы, изощренность, рацио) в одном лице. Помните, Маяковский сказал, что Хлебников - создатель «целой периодической системы слова»? Так вот Сергей Бирюков и вдохновенно продолжает создание этой периодической системы, и - параллельно - строит ее чертежи, подсчитывает и классифицирует.
        Ну кто бы еще из поэтов поставил эпиграфом к лирической книге фразу из Вильгельма фон Гумбольдта?! Однако рационалист и филолог вовсе не теснит из бирюковского мира блаженного безумца - они взахлеб и плодотворно соседствуют. Интересно, что это собственное свойство Бирюков четко осознает и, более того, считает важнейшим для человеческой природы вообще. «Человек изначально раздвоен - он стремится сохранить стихийность своего существования и при этом не может отрешиться от постоянного познания окружающего мира и самого себя, т. е. макрокосма и микрокосма», - пишет он в «Зевгме» в связи с палиндромичностью, но формула получается невольно автопортретной.

            ...Пока играет Вятка в прятки,
            Тамбов не понимает шуток:
            Затронь - в любое время суток
            Воронежу отдавит пятки...

        Стихи Бирюкова отличает особая словесная музыка, которая заряжается из двух источников - фольклор и авангард (что, кстати, идет в параллель с наиболее перспективными современными композиторскими поисками).
        Недаром лирика его переполнена не только реминисценциями из русской поэзии от Ломоносова и Державина до Слуцкого и Вознесенского (что естественно), но и отсылками к Скрябину и к другим великим русским новаторам музыки.

            ...встал посреди кривого леса
            один из гибкого железа,
            другой из хрупкого железа
            с отчаянием новичка:
            Стравинский в роговых очках,
            Прокофьев в роковых очках, -

в этой строфе зрительный, сюрреалистический ряд внутренне связан с тонкой ритмико-интонационной асимметрией.
        Реминисцентность Бирюкова настолько живая и страстная, что речи о вторичности идти не может: жизнь и словесность, трава и буква, гром и рифма для его чувственной иерархии - понятия равные («какой-то идиотический Эйнштейн, не умеющий различать, что ближе - железнодорожный мост или „Слово о полку Игореве»«, как сказал о Хлебникове Мандельштам).

            Как просторно
            в самом себе,
            огарок цитаты
            светит далеко.
            Видишь, там
            скользнула мысль,
            похожая на рыжую белку?
            Осторожнее переступай
            черту горизонта,
            за ней может оказаться
            бездонная

            ВЕЛИЧИНА...

        Как пронзительно сказано: в самом себе, где поэту и просторно, и свободно, светит огарок цитаты! Если продлить эту метафору - огарок может догореть или быть задут ветром. Еще он может спалить внутриличностное пространство. Уверена, впрочем, что ни то, ни другое Бирюкову не грозит - его органика выдерживает наплывы «чужой литературы».
        Сквозной, на подсознательном уровне варьируемый образ этой книжки - ветка, ветвь, ветвенье (и близкие к этому образу - прутья, колючки, плоды, шипы, ягоды, желуди, крона, а также корни и комли). Другой столь же любимый поэтом образ - само слово и его синонимы: стих, имя, строка, глагол, письмена. Интересно, что часто две эти подсознательные стихии в строках Бирюкова сходятся:

            Новый сад подрастал
            терпеливо.
            Где-то новый глагол
            пробивался.

        Если здесь родство отдаленностей выражено в рассудочном параллелизме, то в других случаях метафора закручивается стремительнее: «шальные песенки ветвятся» или «Хлебников - шелестящим орешником». Это, между прочим, и есть один из образцов зевгмы - настоящий поэтический термин идет от древнегреческого слова, которое означает запрет на словораздел между определенными слогами, а шире - между образными рядами или стилистическими линиями. Этакая связка, «спряжка», мост.
        Поэзия Бирюкова полна диковинных и рискованных спряжек. Он, например, любит играть масштабами, что сродни и фольклору, в частности - лубку, и детскому творчеству, и, конечно, в первую очередь наироднейшему поэтическому родителю и радетелю (я на глазах заражаюсь и заряжаюсь тягой к корнесловной игре нашего поэта) - великому «Председателю Земшара» Велимиру.

            Город, рельефом тайным,
            вспучиваешь строку.
            Остров необитаемый
            на спине волоку.

        Поэт по-свойски, но без панибратства обращается с географией, с историей, с праречью. Хороши его зарисовки, в которых зрительная точность сопряжена с психологической:

            На вышке
            молчаливый часовой
            пускает «зайчика» штыком.

        Бирюкова можно - его же собственными словами про другого художника - назвать «стирающим грань / молчания - речи / жизни - смерти / человека - травы...».
        Строки эти - об Андрее Платонове, втором после Хлебникова любимом художнике нашего автора. Кстати, неочевидная близость того и другого ждет еще своего исследователя: новизна речи у одного - через словотворчество, у другого - через инверсированную фразу, ставка на «юродивого» героя как на единственного и впрямь героя страшной эпохи нормальных нелюдей, подлинная космичность неангажированного сознания... Композиция Бирюкова «Платонов - всегда» полна авторефлексии и откровений: его кумир - прозрел невидимое... соединил взрывом небо и землю... жил верой в то, что рожденное не умирает...
        В мир Сергея Бирюкова входишь с доверием и благодарностью. Веришь, что «буквы сходятся в битве» и что «мир может хрустнуть вдруг на сгибе и слово легко войною оскорбить», что «творить - любить» есть равенство. И сотворствуешь поэту, пробующему слова на зуб: «бросок и барс - единые понятья» или «тропа стиха, глухая сила трупа». В этой перворечи далекие слова в звуке обнаруживают непререкаемое родство смысла (и здесь нельзя не подумать о цветаевских уроках) - они открывают поэту свою не то застенчивую, не то высоколобую суть. И делают это исключительно в ответ на его преданность.

            ...а я люблю слова
            и каждое мне жаль
            и боязно как будто за ребенка
            когда его пускаешь в мир
            а он в слезах приходит
            а тех кто понимает и
            не гонит -
            тех единицы
            все наперечет.

        Пожалуй, такого нежного и непритворного объяснения в любви слову я в нашей поэзии не припомню.
        Хочется верить, что работа Сергея Бирюкова и в поэзии, и в стиховедении будет оценена по достоинству, пускай и «единицами». Впрочем, подлинная лирика и должна нравиться единицам (бывает, много-, а бывает, и малочисленным), а не многонулевым общностям.

            Нам непривычен
            облик-Хлебников.
            Не угадали - это он ли?

            Деревьев выстывшие комли
            давным-давно
            не ждут посредников.
            Но до столицы и до Вятки
            вы чуете дрожанье ветки.

            Мы чуем дрожанье ветки.


  следующая публикация  .  Сергей Бирюков  .  предыдущая публикация  

Герои публикации:

Персоналии:

Последние поступления

01.06.2020
Предисловие к книге Георгия Генниса
Лев Оборин
29.05.2020
Беседа с Андреем Гришаевым
26.05.2020
Марина Кулакова
02.06.2019
Дмитрий Гаричев. После всех собак. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК), 2018).
Денис Ларионов
06.05.2019
Владимир Богомяков в стремительном потоке времени
18.04.2019
Беседа с Владимиром Герциком
31.12.2018
Илья Данишевский. Маннелиг в цепях. Издательство "Порядок слов", 2018
Виктория Гендлина
14.10.2018
О творчестве Бориса Фалькова
Данила Давыдов

Архив публикаций

 
  Расширенная форма показа
  Только заголовки

Рассылка новостей

Картотека
Медиатека
Фоторепортажи
Досье
Блоги
 
  © 2007—2019 Новая карта русской литературы

При любом использовании материалов сайта гиперссылка на www.litkarta.ru обязательна.
Все права на информацию, находящуюся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ.

Яндекс цитирования



Наш адрес: info@litkarta.ru
Сопровождение — NOC Service